Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Вечером за ужином, где присутствовал и капитан Артамонов, обсуждали план действий на самой церемонии.

– Тебе нельзя быть одной, – говорил Денис Дуняше. – Если что-то пойдёт не так…

– Я буду там, – прервала она его тихо, но так, что спорить было невозможно. – Под видом служанки при буфете. Хозяйка знает одну ключницу из ораниенбаумской дворцовой прислуги, договоримся. Мне нужно быть рядом, чтобы в нужный момент дать знак Степану, который уже в Питере и Артамонов доставит его в нужное время. Мы это с ним уже обсудили.

Приказчик Степан, тот самый, из Архангельска, был их козырем. Пашке удалось через старых архангельских знакомых выяснить, что Степан, обманутый и обобранный Голицыным после той истории, затаил лютую обиду и жаждал мести. Пока его тайно привезли в Петербург и держали в безопасном месте. Его показания о конкретных встречах, деньгах, поручениях были тем самым бытовым, приземлённым доказательством, которое должно было убедить даже тех, кто не верил в коварные яды и алхимические козни.

– Значит, так, – подвёл итог Артамонов, чертя пальцем по грубо сколоченному столу. – Церемония в Ораниенбаумском дворце, в Меншиковском зале. Вас, лейтенант, введут с офицерами свиты. Вы стоите там, где укажут. Голицын подносит кубок. Вы делаете шаг вперёд и начинаете речь. В момент, когда вы упомянете свидетеля из Архангельска, – он кивнул Дуняше, – вы подаёте знак. Степана введут через чёрный ход. После его слов государь прикажет осмотреть кубок. У нас будет свой человек, аптекарь из Адмиралтейского госпиталя вместе с необходимыми реактивами и прочим, он подтвердит наличие яда. Всё должно пройти как по нотам. Малейшая заминка – и князь выкрутится. У него там свои люди наверняка будут.

– А если он откажется подносить кубок? – снова задал Денис мучивший его вопрос.

– Тогда и обвинение рухнет, – без обиняков сказал Артамонов. – Но государь уверен, что не откажется. Гордыня. Да и отказ сам по себе – признание вины. Но это уже политика, до нас не касается. Наша задача – сыграть свою роль.

После ужина Денис не пошёл в светёлку. Он вышел на крыльцо, в холодную, звёздную ночь. Воздух был сухим и колючим, пахло морозом, дымом и далёким морем. Из леса доносился треск ломающихся от холода веток. Он стоял, закутавшись в тулуп, и смотрел на бескрайнее, усыпанное искрами небо. Где-то очень далеко, были степи его детства, где ветер гулял свободно, и никому не нужно было доказывать свою правду ценою жизни. Но он выбрал другую дорогу. И теперь стоял здесь, на краю, готовясь к бою, исход которого был сокрыт даже от царя.

Сзади послышался мягкий скрип снега. Он обернулся – это была Дуняша, закутанная в большой платок.

– Волнуешься? – спросила она, прислонившись к нему плечом.

– Нет. Думаю.

– О чём?

– О том, что правда – страшная штука. Её не всегда хотят слышать. Иной раз за неё приходится платить такую цену, что потом думаешь: а стоило ли?

– Стоило, – спокойно сказала Дуняша. – Потому что если не ты, то кто? Голицын? Его правда – это правда старого мира, где человек человеку волк, а государь – хозяин, который может всё. Твоя правда – другая. Она про долг и честное слово. Про верность. Про то, что и у малого человека есть своя гордость, и её нельзя топтать. За это стоит бороться. Хотя бы для того, чтобы Алёше не пришлось когда-нибудь стоять на таком же крыльце и думать о том же.

Она взяла его руку и прижала к своему животу, хотя ребёнок уже спал в избе, в своей колыбели. Жест был символическим, но невероятно тёплым.

– Ты не один, Денис. Мы с тобой. И Пашка с нами, пусть и покалеченный. И даже этот угрюмый капитан Артамонов – он выполняет приказ, но я вижу в его глазах уважение к тебе. Ты идёшь на дело правое. А в правом деле и небо помогает.

Они ещё долго стояли молча, глядя, как по чёрному бархату неба медленно плывёт огромная, ослепительно яркая звезда. Евдокия не знала, была ли это Венера или Юпитер, но свет её был холодным, чистым и бесконечно далёким. Как та истина, к которой они пробивались сквозь тернии лжи, страха и предательства. Завтра начнётся последний акт этой драмы. А пока была ночь, тишина и тёплое дыхание любимого мужа у плеча.

Глава 46

Морозный воздух Ораниенбаумского парка, казалось, впитал в себя все звуки, превратив предрассветный час в хрустальную тишину, которую нарушал лишь далёкий, однотонный гул с замерзшего Финского залива. В окнах большого дворца, что высился на пригорке, уже светились огни – десятки свечей в канделябрах и стенных бра, отбрасывавшие на снег дрожащие жёлтые квадраты. Дворец готовился к приёму.

Большой Меншиковский дворец, вытянувшийся по кромке естественного обрыва на невероятные двести десять метров, подавлял своим масштабом. Его центральный корпус под высокой кровлей, соединённый дугами одноэтажных галерей с боковыми павильонами, казался не просто резиденцией, а целым городом, обращённым фасадом к замёрзшему, тускло белеющему на рассвете Финскому заливу. Строившийся для светлейшего князя с невиданной даже для петровской эпохи роскошью, сегодня этот дворец должен был стать сценой для спектакля, режиссёром которого был сам государь.

Внутри царила лихорадочная, но строго организованная суета. Камер-лакеи в синих ливреях с серебряным шитьём натирали до зеркального блеска паркет из тёмного дуба в Меншиковском зале. Девушки из прислуги, повязанные накрахмаленными чепцами, поправляли тяжёлые гардины из малинового бархата и расставляли по консолям китайский фарфор. Из кухонного флигеля, соединённого с главным корпусом длинным переходом, тянуло пряным ароматом жареной дичи, имбиря и горячего хлеба. Всё должно было свидетельствовать о возрождении былого великолепия этой резиденции.

Денис Калмыков, облачённый в сшитый наспех и непривычно сидевший на нём мундир лейтенанта флота, стоял в одной из служебных комнат, выходивших окнами в сад. Подкладка, та самая, что с такой заботой перешила Дуняша из старой шинели, чуть натирала ближе к шее, но этот дискомфорт был единственной твёрдой реальностью в море лихорадочного напряжения.

Если прежде Денис Калмыков был тайным агентом, изгоем, тенью в чужих стенах, то теперь он входил в парадные ворота Ораниенбаума как легальное лицо – лейтенант флота Денис Калмыков, прикомандированный для несения почётного караула. И этот мундир, сидевший на нём с некоторой неловкостью, не давал заподозрить в его обладателе ту роль, которую ему отвели. Роль, за которой скрывалась