Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Значит, князь будет изобличен, государь? – Просиял Калмыков.

– Доказательства есть, – наконец произнёс он, откладывая циркуль. – Вещь есть. Показания твои есть. И показания приказчика того, Степана, уже есть. Артамонов его привёз. Но всё это – кубок, бумаги и слова. Его слово против твоего. На суде, в Сенате, он сметёт тебя как щепку. А Меншиков… – Петр презрительно хмыкнул. – Меншиков скажет, что ничего не знал. Что ты действовал самовольно. И многие ему поверят.

Денис молчал. Он знал, что царь прав. Вся его правда была хрупкой перед мощью имени, рода, связей.

– Так что же прикажете, Государь? – тихо спросил он.

Пётр пристально посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул огонь, что горел при взятии Нотебурга или на верфях Адмиралтейства – огонь азарта, риска и железной воли.

– Приказываю тебе доказать свою правоту не в бумагах, а в деле. Публично. Перед всем светом. Смелости выступить с обвинением перед лицом всего двора хватит?

Денис почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, чего он хотел, – это тайно передать улики и исчезнуть. А царь предлагал ему выйти на арену, где противником будет один из первых людей империи.

– Я… готов, Ваше Величество. Но как?

– Мы дадим ему ещё один шанс поднести мне этот кубок, – сказал Пётр, и его губы искривились в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. – Я назначу новую церемонию. Не в Кунсткамере, а здесь, в Ораниенбауме. Скажу, что желаю рассмотреть сию диковинку в более спокойной обстановке. Голицын не сможет отказаться. Он привезёт сюда тот самый кубок. Не зря же столько возился с ним. А ты…

Он шагнул ближе, и Денис ощутил исходящие от царя жар и недюжинную физическую силу.

– Ты будешь там. В форме. Как лейтенант Калмыков, вернувшийся из служебной поездки, но скрытно до поры до времени. И в момент, когда он будет протягивать мне чашу, ты сделаешь шаг вперёд и громко, на весь зал, объявишь его предателем и отравителем. Предъявишь все свои доказательства. Вызовешь на очную ставку свидетеля. Потребуешь немедленного осмотра кубка. Сделаешь так, чтобы отступить было некуда. Ни ему. Ни тебе.

– Это верно, Ваше Величество, – не удержался Денис. – Но его слово против моего…

– Не против, – резко перебил Пётр. – Вместе. На твоей стороне будет сам отравленный кубок. И моё слово. Но лишь в том случае, если ты будешь твёрд как сталь и точен как часы. Если дрогнешь, запнёшься, поколеблешься – я отрекусь от тебя. Сочту за клеветника. И твоя голова полетит первой. За оскорбление князя и всего древнего рода его, а также за срыв торжества. Понял?

В его голосе звучала не жестокость, а холодная, беспристрастная логика полководца, бросающего в прорыв лучший, но расходный отряд. Денис стоял, чувствуя, как волна холода пробирается сквозь его кафтан. Царь предлагал ему стать не просто обвинителем, а разменной монетой в большой политической игре. Выиграет ли Пётр, сокрушив Голицына, даже если его, Дениса, раздавят?

– А если он откажется привезти кубок? Заподозрит ловушку? – спросил он.

– Тогда он сам себя обличит, – пожал плечами Пётр. – Но он не откажется. Гордыня не позволит. Он уверен в своей правоте и в своей безнаказанности. Такие, как он, всегда идут до конца. Ну что, калмык, всё понял? Сдюжишь?

Денис закрыл глаза на мгновение. Перед ним промелькнули лица: Дуняша с Алёшей в тёмной избе, Пашка, которого тащат по льду окровавленного, старая собака, бьющаяся в судорогах.

– Берусь за дело, Ваше Величество!

– Хорошо, – кивнул Пётр, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения. – Капитан Артамонов обеспечит тебе безопасность до дня церемонии. Получишь у него всё необходимое. Готовь речь, вспоминай каждую деталь. Осечка – и конец. Не подведи!

Он повернулся к чертежу, явно давая понять, что аудиенция завершена. Денис, пошатываясь, поклонился и пошёл прочь, сопровождаемый тем же безмолвным солдатом. Воздух Галерного двора, ещё недавно пахнувший свободой и делом, теперь казался ему тяжёлым и зловещим.

Он шёл, не видя дороги, обдумывая чудовищную игру, в которую его втянули. Он был больше не охотником и не шпионом. Он был оружием, которое царь намеревался выпустить на врага. Оружием, которое могло сломаться при первом же ударе. Но иного пути не было. Теперь ему предстояло не просто выжить, а победить. Или погибнуть с честью.

Глава 45

Дорога назад, под конвоем двух преображенцев во главе с капитаном Артамоновым, была столь же безмолвной, сколь и путь на встречу с царём. Только теперь Денис вез не пустоту отчаяния в груди, а тяжёлый, холодный ком осознания. Жизнь его висела на волоске, и держался этот волосок не на милости монарха, а на его, Дениса, собственной твёрдости. Ошибки не прощались. Малодушие каралось смертью. Эта мысль, чёткая и неумолимая, как удар топора, вытеснила, наконец, последние остатки смятения.

В пути напряжение спало и сопровождавшие их Игнат и Михей, солдаты Преображенского полка, тихо переговаривались, добродушно поглядывая на Калмыкова. Ему сообщили, что с женой и сыном всё в порядке. Они ждут его в новом месте. Через два часа они прибыли. Небольшой, но крепкий охотничий дом, стоял в глубине лесной чащи на одном из островков Невской дельты. Подъехать к нему можно было только по узкой, занесённой снегом просеке, а с трёх сторон дом был окружён непроходимым, хлюпающим даже в мороз болотом. Идеальная тюрьма и идеальное убежище.

Дуняша, услышав скрип полозьев, выскочила на крыльцо, закутанная в большой платок, с испуганно блестевшими глазами. Увидев Дениса живым и невредимым, она судорожно вздохнула, и плечи её обмякли. Но тут же взгляд её скользнул по лицам солдат, и она насторожилась.

– Всё в порядке, – тихо сказал Денис, слезая с лошади и беря её за локоть. – Мы под защитой. Пока во всяком случае.

– По приказу его величества. Охраняем вас до дня церемонии. В доме всё есть. Живите. Но покидать пределы острова нельзя. Провизию привезём. Если что-то нужно для подготовки, говорите. – Кратко сообщил капитан Артамонов.

Он отдал несколько отрывистых приказов солдатам, те разошлись занять посты по периметру. Сам Артамонов остался в сенях, демонстративно дав семье уединиться.

В горнице пахло хлебом и сушёными травами. В зыбке у печки мирно посапывал Алёша. Обыденность этого нового уюта, выстраданного и хрупкого, ударила в Дениса с неожиданной силой. Он сел на лавку, снял промёрзшую шапку и провёл рукой