Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Он мысленно повторял речь, как заклинание, глядя, как за окном из серого предрассветного мрака постепенно проступают геометрические линии обрезанных лип и белые плечи мраморных статуй, укутанных в рогожные чехла на зиму.

Дверь тихо открылась, и вошёл капитан Артамонов. Его лицо казалось ещё более суровым и непроницаемым, чем обычно.

– Всё готово. Степан уже в доме для гостей, под охраной. Ваша супруга – при буфете, как и договаривались. Там ей указали место, откуда виден весь зал и вход с чёрного хода. Царь изволил прибыть полчаса назад, проследовал в свои покои. Князь Голицын только что подъехал.

– С кубком? – спросил Денис, и его собственный голос прозвучал для него чужим, глухим.

– С ларцом. Небольшим, окованным железом. Больше похоже на то. Народу собралось человек сорок – самые необходимые: члены Сената, президенты коллегий, генералитет, несколько учёных мужей из Академии. Охранение – мои преображенцы у всех выходов. – Артамонов помолчал, вглядываясь в Дениса. – Помните, лейтенант: шаг вперёд – и назад дороги нет. Либо князь, либо вы. Царь даст вам слово, но поддерживать не станет, пока вы сами не зацепите крюк. Всё зависит от твёрдости вашей и ясности.

– Понимаю, – кивнул Денис.

Капитан вышел. Время тянулось теперь невыносимо медленно. За стенами слышалась ожившая суета: мерные шаги расставлявших стулья гайдуков, шуршание подолов служанок, протиравших последние пылинки с позолоченных консолей и рам голландских полотен, звяканье посуды, которую вносили для будущего фуршета. Постепенно сквозь эти звуки начали пробиваться другие – скрип полозьев на подъездной аллее, говор прибывающих гостей, сдержанный смех. Петербургская знать, пусть и не в полном составе, съезжалась на этот странный, внезапно объявленный приём в отдаленной резиденции.

В восемь часов с минутами раздался новый звук – тяжёлый, уверенный топот нескольких пар ботфортов по паркету соседнего зала. Все в караульном помещении невольно вытянулись. Это проходил Пётр со своей свитой. Денису удалось мельком увидеть его в проём двери: император был в тёмно-зелёном преображенском кафтане, без парика, его крупная, узнаваемая с любого расстояния фигура на мгновение заслонила свет из высоких окон. Он шёл быстро, не оглядываясь, погружённый в свои мысли. Рядом семенил, что-то оживлённо шепча, один из сенаторов. Пётр отмахивался от него нетерпеливым жестом, словно от назойливой мухи.

В половине девятого двери в караульное помещение распахнул преображенец.

– В зал. По местам.

Меншиковский зал, освещённый сотнями свечей в хрустальных люстрах и стенных бра, встретил их волной тёплого, густого воздуха, насыщенного запахами – цветочных духов, пудры, воска, лака от мебели и лёгкой, едва уловимого гнёта огромного помещения.

Зал был полон. Блеск золотого и серебряного шитья на кафтанах, переливы шёлка и бархата на дамах, сиявшие бриллиантовыми запонками, жабо и пряжками туфель – всё это сливалось в ослепительное, волнующееся пятно. Здесь были и президенты коллегий в расшитых орлами мундирах, и сенаторы в более сдержанных, но оттого не менее дорогих французских кафтанах, и несколько архиереев в чёрных клобуках с панагиями. Присутствовали и учёные мужи из недавно задуманной Академии – в скромных тёмных париках и очках, с любопытством озиравшие роскошное убранство.

Воздух гудел от сдержанных разговоров, перемешиваясь с запахами воска, древесного лака, пудры и дорогих духов. Мужчины в алых, синих и зелёных кафтанах, расшитых золотом, дамы в узких, как колокола, платьях на фижмах, с высокими причёсками, украшенными жемчугом и перьями, – всё это пестрое, сверкающее общество медленно переливалось по залу, будто стая экзотических птиц в позолоченной клетке.

В центре, у камина, в котором пылали целые стволы сосновых поленьев, стоял Пётр. Он был в парадном тёмно-зелёном кафтане Преображенского полка, с лентой Андрея Первозванного через плечо, и беседовал с двумя седыми архиереями в чёрных клобуках. Его лицо было спокойно, даже утомлённо, но Денис, уже успевший изучить мимику царя, заметил лёгкий, едва уловимый нервный тик в углу его глаза.

Неподалёку, окружённый небольшим кружком придворных, стоял князь Алексей Дмитриевич Голицын. Он был одет с подчёркнутой, почти аскетичной простотой – тёмно-синий французский кафтан без лишней вышивки, скромный парик. Его лицо, продолговатое, с тонкими, бледными губами и высоким лбом, выражало благожелательную и немного отстранённую учтивость. Он что-то тихо говорил, изредка позволяя себе лёгкую, утончённую улыбку. Ни тени беспокойства. Ни намёка на сомнение. Он выглядел как хозяин положения, снизошедший до участия в малозначительной церемонии.

Сердце Дениса заколотилось чаще. Глаза его на мгновение нашли в толпе у буфета знакомый силуэт в тёмно-сером платье служанки. Дуняша стояла неподвижно, уставившись перед собой, но её руки, сложенные на переднике, были сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели. Их взгляды встретились на долю секунды – и этого хватило.

Раздался удар жезлом об пол. Обер-церемониймейстер, тучный мужчина в пышном парике, возгласил:

– Его императорское величество соизволяет приступить!

Разговоры стихли. Все заняли места вдоль стен, оставив центр зала свободным. Пётр остался у камина, опершись одной рукой о резную мраморную полку. Его взгляд скользнул по залу, на мгновение задержавшись на Денисе, и вновь стал отстранённым.

– Господа, – раздался хрипловатый, но чёткий голос императора. – Собрал я вас здесь не для пиршества и не для танцев. Дело есть. Князь Алексей Дмитриевич Голицын пожелал преподнести мне некий диковинный дар – кубок работы, говорят, искуснейшей. Полагаю, многие из вас слышали про «Дар Феникса». Поскольку вещь связана с алхимическими материями, кои мне любопытны, решил я рассмотреть её в более тесном кругу, дабы обсудить со знающими людьми. Князь, прошу.

Голицын вышел на середину зала, совершил безупречный, исполненный достоинства поклон. За ним следовал слуга, нёсший на бархатной алой подушке железный ларец.

– Ваше императорское величество, – начал Голицын голосом, звучным и поставленным, будто на театральных подмостках. – Приношу вам сей дар не как подданный государю, но как почитатель наук – просвещённому покровителю знаний в нашей стране. Сей кубок, именуемый «Даром Феникса», есть плод труда не только искусного ювелира, но и вдумчивого натурфилософа. Он символизирует возрождение из пепла, вечное обновление материи, кое есть цель всех истинных искателей…

Он открыл ларец. На бархате, освещённый свечами, лежал кубок. Тот самый. Золото сияло тёплым, глубоким светом, эмалевые вставки в виде стилизованной птицы с распахнутыми крыльями переливались всеми оттенками алого, синего и зелёного. В зале пронёсся одобрительный шёпот. Вещь и вправду была прекрасной и казалась воплощением самой безобидной учёности.

Голицын с благоговейной осторожностью взял кубок