Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

как казалось впоследствии. В то время, когда коммунистические и «фронтовые» журналы и прочие виды культурной продукции тайно субсидировались из Москвы, американская поддержка, конечно, не смутила бы некоторых авторов CCF. Артур Кестлер, Рэймон Арон или Иньяцио Силоне не нуждались в официальной американской поддержке, чтобы занять жесткую позицию в отношении коммунизма, и нет никаких доказательств того, что их критические взгляды на США когда-либо смягчались или подвергались цензуре в угоду казначеям в Вашингтоне.

США были новичком в культурных войнах такого рода. Советский Союз еще в 1925 году учредил Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Французы, немцы и итальянцы активно проводили «культурную дипломатию» еще до 1914 года. Американцы начали финансировать подобные инициативы лишь незадолго до Второй мировой войны, и только в 1946 году, с учреждением программы Фулбрайта[252], они серьезно занялись этой областью. Американские культурные и образовательные проекты в Европе направлялись на «демократическую переориентацию», и лишь осенью 1947 года антикоммунизм стал главной стратегической целью.

К 1950 году Информационное агентство США взяло на себя полную ответственность за американские культурные обмены и информационные программы в Европе. Совместно с отделом информационных служб оккупационных властей США в Западной Германии и Австрии (который полностью контролировал все средства массовой информации и культурные учреждения в зоне США в этих странах), Информационное агентство США приобрело возможность оказывать огромное влияние на культурную жизнь Западной Европы. К 1953 году, в разгар холодной войны, в зарубежных культурных программах США (исключая тайные субсидии и частные фонды) было занято 13 000 человек, а их стоимость составила 129 миллионов долларов, большая часть которых была потрачена на борьбу за сердца и умы интеллектуальной элиты Западной Европы.

«Борьба за мир», как ее окрестила коммунистическая пресса, велась на культурном «фронте» в рамках «Битвы книг» (обратите внимание на характерно милитаризованный ленинистский язык). Первые выступления прошли во Франции, Бельгии и Италии ранней весной 1950 года. Выдающиеся коммунистические писатели – Эльза Триоле, Луи Арагон – ездили по провинциальным городам, чтобы читать лекции, подписывать книги и демонстрировать литературные достижения коммунистического мира. На практике это мало способствовало распространению коммунистической позиции: двумя самыми продаваемыми книгами в послевоенной Франции были «Слепящая тьма» Артура Кестлера (было продано 420 000 экземпляров в 1945–1955 годах) и «Я избрал свободу» Виктора Кравченко (503 000 экземпляров за тот же период). Но дело было не столько в том, чтобы продать книги, сколько в том, чтобы напомнить читателям и другим людям: коммунисты отстаивают культуру – французскую культуру.

Американский ответ заключался в создании «Американских домов»[253] с библиотеками и залами для чтения газет, а также лекториями, встречами и курсами английского языка. К 1955 году в Европе насчитывалось 69 таких «Американских домов». В некоторых местах их влияние было весьма значительным. В Австрии за годы действия «плана Маршалла» по всей стране разошлось 134 миллиона экземпляров англоязычных книг. Значительный процент населения Вены и Зальцбурга (Вена находилась под управлением администрации четырех держав, Зальцбург – в зоне оккупации США) посещал местный «Американский дом», чтобы брать книги и читать газеты. Изучение английского языка заменило французский и классические языки в качестве основного выбора австрийских старшеклассников.

Подобно радиосетям, поддерживаемым Америкой («Радио Свободная Европа» было открыто в Мюнхене через месяц после начала Корейской войны), программы «Американских домов» в какой-то степени подрывались грубыми пропагандистскими императивами, исходившими из Вашингтона. На пике маккартизма директора «Американских домов» проводили большую часть времени, убирая книги с полок. Среди десятков авторов, чьи работы были признаны недопустимыми, были не только очевидно подозрительные лица (Джон Дос Пассос, Артур Миллер, Дэшил Хэммет и Эптон Синклер), но также Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Альберто Моравиа, Том Пейн и Генри Торо. По крайней мере, в Австрии многим наблюдателям казалось, что в «Битве книг» США иногда оказывались своим же самым эффективным противником[254].

К счастью для Запада, американская популярная культура имела привлекательность, которую американская политическая некомпетентность не в силах была запятнать. Коммунисты оказались в крайне невыгодном положении, поскольку их официальное неодобрение декадентского американского джаза и американского кино во многом перекликалось со взглядами Йозефа Геббельса[255]. В то время как коммунистические государства Восточной Европы запрещали джаз как декадентский и чуждый, радио «Свободная Европа» транслировало в Восточную Европу три часа популярной музыки каждый будний день после полудня, перемежая ее каждый час десятиминутными новостями. Кино – еще одно универсальное средство массовой информации того времени – в государствах под коммунистическим контролем могло регулироваться. Но по всей Западной Европе популярность американских фильмов была универсальной. Здесь советской пропаганде нечем было крыть, и даже прогрессивные деятели Запада, которых часто привлекала американская музыка и кино, не симпатизировали линии партии.

Культурная конкуренция в первые годы холодной войны была асимметричной. Среди европейских культурных элит все еще существовало широко распространенное мнение, которое они разделяли, несмотря на идеологические разногласия и железный занавес: Америка представляет угрозу для общей культуры. Французы, в частности, придерживались этой линии, разделяя первые послевоенные попытки своих дипломатов провести международную политику, независимую от американского контроля. Симптоматично, что глава французской культурной миссии в оккупированном Берлине Феликс Люссе гораздо лучше ладил с советским коллегой (Александром Дымшицем), чем с британскими или американскими представителями, и мечтал, как и его начальники в Париже, о восстановлении культурной оси, проходящей от Парижа до Берлина и далее до Ленинграда.

США потратили сотни миллионов долларов, пытаясь завоевать симпатии европейцев, но многие из созданных в процессе публикаций и иных продуктов были грубыми и контрпродуктивными, лишь подтверждая врожденные подозрения европейской интеллигенции. В Германии чрезмерное внимание Америки к коммунистическим преступлениям многие рассматривали как преднамеренную уловку, направленную на забвение или переосмысление преступлений нацистов[256]. В Италии зловещие антикоммунистические кампании Ватикана ослабили антисталинистские аргументы Силоне, Витторини и других. Только в искусстве и литературе, где абсурдность сталинской культурной политики непосредственно заходила на территорию художников и поэтов, западные интеллектуалы последовательно дистанцировались от Москвы – и даже здесь их оппозиция была приглушена из-за страха оказаться в заложниках у американской «пропаганды»[257].

С другой стороны, в борьбе за симпатии широких масс западноевропейского населения Советы быстро теряли позиции. Повсюду, за исключением Италии, число поданных за коммунистов голосов неуклонно снижалось с конца 1940-х годов, и – если верить опросам общественного мнения, – даже те, кто голосовал за коммунистов, часто рассматривали свой голос либо как символический протест, либо как выражение классовой или общественной солидарности. Задолго до катаклизмов 1956 года, когда большинство европейских интеллектуалов резко отвернулись от советского блока, атлантическая ориентация большинства других западных европейцев стала свершившимся фактом.

Кода. Конец старой Европы

«Жизнь удивительно мало изменилась после войны».

Дэвид Лодж

«Я провел свои ранние годы в фабричных городах и их пригородах, среди кирпичей, сажи, дымовых труб и мощеных улиц. Короткие поездки мы совершали на трамваях, а