Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

дальние – на поездах. Мы покупали свежие продукты для каждой трапезы не потому, что были гурманами, а потому, что у нас не было холодильника (менее скоропортящиеся продукты хранились в подвале). Моя мать каждое утро просыпалась в остывшем доме и разводила огонь в печи, в гостиной. Водопроводная вода была только одной температуры: холодная. Мы общались по почте и узнавали новости в основном из газет (хотя мы были достаточно современными людьми, поскольку у нас имелось радио размером с комод). В классах моего детства были пузатые печи и двойные парты с чернильницами, в которые мы макали перья. Мы, мальчики, носили короткие штаны до церемонии торжественного причастия в 12 лет. И так далее. Но это был не какой-то заповедный уголок Карпат, это была послевоенная Западная Европа, где „послевоенным“ был период, растянувшийся почти на 20 лет»[258].

Это описание промышленной Валлонии 1950-х годов, сделанное бельгийским писателем Люком Санте, с таким же успехом можно было бы применить и к большей части Западной Европы тех лет. Автор этой книги, выросший после войны в лондонском районе Патни, вспоминает частые визиты в темную кондитерскую, которой владела сморщенная старуха. Она укоризненно сообщала ему, что «продавала леденцы маленьким мальчикам вроде тебя со времен Золотого юбилея королевы», т. е. с 1887 года: старуха, конечно же, имела в виду королеву Викторию[259]. На той же улице, в местном продуктовом магазине – «Сейнсбери» – пол был устлан опилками, и в нем работали коренастые мужчины в полосатых рубашках и веселые молодые женщины в накрахмаленных фартуках и кепках. Он выглядел точно так же, как фотографии в стиле сепии на стене, сделанные, когда магазин открылся в 1870-х годах.

Многие основные черты повседневной жизни в первое десятилетие после Второй мировой войны были хорошо знакомы мужчинам и женщинам уже полвека назад. В эти годы уголь по-прежнему удовлетворял 9/10 потребностей Великобритании в топливе, 82 % потребностей Бельгии и других стран нового Европейского объединения угля и стали. Отчасти благодаря повсеместному распространению угольных топок Лондон – город трамваев и доков – все еще периодически погружался во влажный туман, столь знакомый по изображениям промышленного города поздневикторианской эпохи. Британские фильмы тех лет имеют отчетливо эдвардианскую атмосферу – как в социальном контексте (например, «Привлекательный мальчик» 1948 года) или в их старинном тоне. В фильме «Человек в белом костюме» (1951) современный Манчестер был изображен во всех проявлениях как город XIX века (тачки, жилье, социальные отношения). Начальники и профсоюзные лидеры одинаково трактовали предпринимательский дилетантизм как моральную добродетель, какой бы ни была цена производительной эффективности. Три миллиона британских мужчин и женщин каждую неделю ходили в лицензированные танцевальные залы, а в начале 50-х только в йоркширском городе Хаддерсфилд было 70 рабочих клубов (хотя оба вида общественной активности теряли привлекательность для молодежи).

Такое же ощущение остановившегося времени охватило и большую часть континентальной Европы. Сельскую жизнь в Бельгии мог бы изобразить Милле[260]: сено, собранное деревянными граблями, солома, сбитая цепами, фрукты и овощи, собранные вручную и перевозимые на телегах, запряженных лошадьми. Французские провинциальные городки, где мужчины в беретах действительно забирали багет по дороге домой на углу в «Кафе де ля Пэ» (как правило, получившем свое название в 1919 году), или Испания, застывшая во время авторитарного правления Франко, или Бельгия и Великобритания, зависшие в эдвардианской эпохе. Послевоенная Европа все еще была согрета угасающими углями экономической революции XIX века, которая почти исчерпала себя, оставив осадочные породы культурных привычек и социальных отношений, которые все больше противоречили новой эпохе самолетов и атомного оружия. Во всяком случае, война повернула вспять ход событий. Модернизационный пыл 1920-х и даже 1930-х годов угас, оставив старый уклад жизни. В Италии, как и в большинстве сельских районов Европы, дети по-прежнему выходили на рынок труда после завершения (или, что более вероятно, незавершения) начального образования. В 1951 году только один из девяти итальянских детей старше 13 лет посещал школу.

Религия, особенно католическая, наслаждалась коротким «бабьим летом» восстановленной власти. В Испании католическая иерархия имела как средства, так и политическую поддержку для возобновления контрреформации: в конкордате 1953 года Франко предоставил церкви не просто освобождение от налогов и всякого государственного вмешательства, но и право требовать цензуры любых письменных и устных источников, против которых она возражала. В свою очередь, церковная иерархия поддерживала и укрепляла консервативное смешение религии с национальной идентичностью. Церковь теперь была настолько глубоко интегрирована в представления о национальной идентичности и долге, что ведущий учебник истории для начальной школы – Yo soy español («Я испанец») (впервые опубликованный в 1943 году) – преподносил историю Испании как единый безупречный процесс: начиная с райского сада и заканчивая генералиссимусом[261].

К этому добавился новый культ мертвых – «мучеников» победившей стороны в недавней Гражданской войне. На тысячах памятных мест, посвященных жертвам антиклерикального республиканизма, испанская церковь организовала бесчисленные церемонии и мемориалы. Продуманное сочетание религии, гражданской власти и воспоминаний о победе усиливало духовную и символическую монополию клерикальной иерархии. Поскольку Франко нуждался в католицизме даже больше, чем церковь нуждалась в нем самом – как еще сохранить слабые послевоенные связи Испании с международным сообществом и «Западом»? – он, по сути, дал ей неограниченную возможность воссоздавать в современной Испании «крестоносный» дух старого режима.

В других странах Западной Европы католической церкви приходилось считаться с конкуренцией и вести борьбу за народную популярность. Но даже в Голландии католическая иерархия чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы отлучить от церкви избирателей, голосовавших за ее оппонентов из Лейбористской партии на первых послевоенных выборах. Еще в 1956 году, за два года до того, как смерть Пия XII знаменовала конец старого порядка, семь из десяти итальянцев регулярно посещали воскресную мессу. Как и во Фландрии, Церковь в Италии имела особо крепкие позиции среди монархистов, женщин и пожилых людей, составлявших явное большинство населения. Статья 7 Конституции Италии, одобренная в марте 1947 года, рассудительно подтвердила условия Конкордата 1929 года между Муссолини и церковью: католическая верхушка сохранила влияние в образовании и надзор над всем, что касалось брака и морали. По настоянию Тольятти даже Коммунистическая партия неохотно проголосовала за закон, хотя это не помешало Ватикану отлучать итальянцев, проголосовавших за Коммунистическую партию в следующем году.

Во Франции католическая церковь и ее политические сторонники чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы требовать особых образовательных привилегий в рамках guerre scolaire («школьной войны»), которая слегка перекликалась с борьбой между церковью и государством в 1880-х годах. Главным камнем преткновения был старый вопрос государственного финансирования католических школ; традиционное требование, но хорошо выбранное. В то время как энергия, которая питала антиклерикализм XIX века во Франции, в Италии или Германии, в основном растворилась или была направлена на новые идеологические конфликты, стоимость и качество образования детей являлись одним из немногих вопросов, способных привлечь