Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Простые «истины» этих фильмов отражают не столько европейский мир, каким он был тогда, сколько тот же самый мир, пропущенный через призму воспоминаний и мифов военного времени. Рабочие, нетронутая сельская природа, а прежде всего маленькие дети (особенно мальчики) представляют нечто доброе, неиспорченное и настоящее, – даже среди разрушения и нищеты городов, – что противопоставлено ложным ценностям класса богатства, жадности, коллаборационизма, роскоши и наслаждений. По большей части американцы в этих фильмах отсутствуют (за исключением солдат, которым чистят обувь в фильме «Шуша», или плакатов с Ритой Хейворт, которые появляются в «Похитителях велосипедов» и контрастируют с бедным расклейщиком афиш). Это Европа европейцев, живущих на частично отстроенных, частично разрушенных окраинах городов. Она показана почти с документальной точностью, следовательно, эти фильмы чем-то обязаны опыту документального кинопроизводства, полученному во время войны. Как и мир послевоенной Европы, они исчезают после 1952 года, хотя у неореализма было своего рода любопытное продолжение в Испании, где Луис Гарсия Берланга снял «Добро пожаловать, мистер Маршалл» в 1953 году, а три года спустя Хуан Антонио Бардем снял «Смерть велосипедиста».

Как и другие развлечения того времени, поход в кино был коллективным удовольствием. В небольших итальянских городках еженедельный фильм смотрела и комментировала большая часть населения, и это общественное развлечение обсуждалось публично. В Англии на субботних утренних детских показах на экран выводились тексты песен, а зрителям предлагалось петь хором, глядя на маленький белый шарик, который прыгал от слова к слову. Одна такая песня примерно 1946 года упомянута в мемуарах о детстве в послевоенном Южном Лондоне:

Мы приходим в субботу утром,

Приветствуя всех с улыбкой.

Мы приходим в субботу утром,

Зная, что оно того стоит.

Как члены Одеона, мы все намерены быть

Хорошими гражданами, когда мы вырастем,

И поборниками свободы[269].

Дидактический тон не был показательным – по крайней мере, в такой явной форме – и исчез через несколько лет. Но этот простодушный, старомодный тон прекрасно отражал момент. Популярность видов досуга рабочих, такие как разведение голубей, гонки и собачьи бега, достигла пика в эти годы, и стала устойчиво снижаться с конца 50-х. Их поздневикторианское происхождение можно увидеть в головных уборах, которые носили зрители: берет (Франция) и плоская рабочая фуражка (Англия), которые стали популярными примерно в 1890-х годах и все еще оставались нормой в 1950 году. Мальчики по-прежнему одевались так же, как их дедушки, если не считать вечных коротких штанишек.

Танцы тоже были популярны, во многом благодаря американским солдатам, которые привезли свинг и би-боп. Эта музыка часто звучала на танцевальных площадках, в ночных клубах и по радио (до середины 1950-х мало кто мог позволить себе проигрыватели, а музыкальный автомат еще не заменил живые музыкальные группы). Разрыв поколений следующего десятилетия едва ли еще был заметен. New look Кристиана Диора в феврале 1947 года – подчеркнуто роскошный стиль, призванный контрастировать с нехваткой ткани во время войны, с юбками до щиколотки, рукавами-буфами и множеством бантиков и складок, пользовался популярностью среди женщин всех возрастов, которые могли себе его позволить, так как внешний вид по-прежнему зависел от класса (и дохода), а не от возраста.

Конечно, между поколениями существовала напряженность. Во время войны «костюмы зут»[270], тоже веяние американской моды, носили как лондонские дельцы, так и парижские стиляги, к большому неодобрению старших. А в конце 40-х годов энтузиазм представителей богемы и интеллектуалов по поводу пальто дафлкот, вариации на тему традиционной верхней одеждой бельгийских рыбаков, намекал на наступающую среди молодежи моду одеваться попроще. В ультрамодном парижском ночном клубе Le Tabou, открывшемся в апреле 1947 года, к модной вседозволенности относились с большой серьезностью. А французский фильм 1949 года «Свидание в июле» во многом подчеркивает легкомысленность избалованного молодого поколения: за обедом отец, типичный представитель традиционной буржуазной семьи, потрясен поведением младшего сына: прежде всего тем, что он настаивает на праве садиться за обеденный стол без галстука.

Но все это было лишь вариацией типичного подросткового бунта, вряд ли чем-то новым. Большинство людей всех возрастов в послевоенной Европе волновало главным образом выживание. В начале 1950-х годов каждая четвертая итальянская семья жила в бедности, а большинство остальных лишь немногим лучше. Менее половины домов имели внутренний туалет, и только каждый восьмой – ванную комнату. В самых неблагополучных регионах крайнего юго-востока Италии бедность была повсеместной: в деревне Куто, в Маркезато-ди-Кротоне, снабжение пресной водой 9000 жителей города осуществлялось из единственного общественного фонтана.

Юг Италии был крайним случаем. Но в Западной Германии в 1950 году 17 миллионов из 47 миллионов жителей страны все еще считались «нуждающимися», главным образом потому, что им негде было жить. Даже в Лондоне семья, стоявшая в очереди на дом или квартиру, могла ожидать в среднем семь лет. На это время их помещали в послевоенные «сборные дома» – металлические коробки, установленные на пустырях по всему городу для укрытия бездомных до тех пор, пока строительство новых жилищ не покроет потребности. В послевоенных опросах «жилье» всегда возглавляло список популярных проблем. В фильме «Чудо в Милане» Де Сика (1951) толпа бездомных скандирует: «Мы хотим, чтобы у нас был дом, в котором мы могли бы жить, чтобы мы и наши дети могли верить в завтрашний день».

Модели потребления в послевоенной Европе отражали сохраняющуюся нищету и длительное воздействие Великой депрессии и войны. Дольше всего нормирование продержалось в Великобритании. Там регулировали продажу хлеба в период с июля 1946 по июль 1948 года, талоны на одежду действовали до 1949 года, нормирование одежды и мебели времен войны велось до 1952 года. Нормирование мяса и многих других продуктов питания отменили лишь летом 1954 года, хотя оно было временно приостановлено в связи с коронацией королевы Елизаветы II в июне 1953 года, когда каждому выдали дополнительно фунт сахара и четыре унции маргарина[271]. Но даже во Франции, где нормирование (и, следовательно, черный рынок) исчезло гораздо раньше, военная одержимость продовольствием не утихала до 1949 года.

Почти все было либо в дефиците, либо в небольшом количестве (рекомендуемый размер столь желанного нового семейного жилья, строившегося лейбористским правительством Великобритании, составлял всего 900 квадратных футов – 84 квадратных метра – для дома с тремя спальнями). Очень немногие европейцы имели машину или холодильник: женщины из рабочего класса в Великобритании, где уровень жизни был выше, чем в большинстве стран Европы, отправлялись покупать еду дважды в день пешком или на общественном транспорте, как прежде делали их матери и бабушки. Товары из далеких стран были экзотическими и дорогими. Широко распространенное ощущение ограничений, лимитов и сдерживания дополнительно усилилось контролем над международными поездками (чтобы сэкономить ценную иностранную валюту) и законодательством, не