Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

применения тактического ядерного оружия на европейском поле боя должна была стать частью оборонительной стратегии Альянса. Чтобы Советский Союз поверил, что Запад действительно может его применить, требовалось отменить различия между ядерным и обычным вооружением. Как объяснил Даллес на заседании Совета НАТО в апреле 1954 года: «США считают, что способность применить атомное оружие имеет важное значение для защиты территории НАТО перед лицом нынешней угрозы. Короче говоря, к такому оружию теперь следует относиться как к обычному».

Совпадение «нуклеаризации» НАТО со стабилизацией ситуации в Европе не было случайностью. С советской точки зрения, стратегический интерес к традиционной войне в Центральной и Западной Европе уменьшался. Москва тоже накапливала ядерное оружие: начав с пяти единиц в 1950 году, к концу десятилетия она имела около 1 700 единиц. Но главный акцент делался на разработке средств доставки не на европейское поле боя, а через океаны, чтобы компенсировать американские планы разместить ядерное оружие в Германии, всего в нескольких сотнях километрах от самого СССР.

Пресловутый «ракетный разрыв», о котором говорил Джон Ф. Кеннеди во время предвыборной кампании на пост президента США в 1960 году, был мифом, успехом советской пропаганды. То же самое можно сказать и о широко распространенных современных представлениях о советском образовательном и техническом превосходстве. За два десятилетия до того, как канцлер Германии Гельмут Шмидт заметил это, Хрущев и некоторые из его старших коллег уже интуитивно поняли, что империя, которой они правили, по сути представляла собой «Верхнюю Вольту с ракетами»[280]. Но СССР, безусловно, прилагал большие усилия для развития ракетного потенциала. Первое успешное советское испытание межконтинентальной баллистической ракеты состоялось в августе 1957 года, на пять месяцев раньше, чем у американцев. Последующий запуск Спутника 14 октября 1957 года показал, на что эта ракета способна (к ужасу американцев[281]).

Баллистическое оружие – межконтинентальные ракеты, способные доставлять ядерные боеголовки из глубины территории СССР к американским целям – имело значительную привлекательность, в частности, для Никиты Хрущева. Оно было дешевле обычного оружия. Оно позволило Хрущеву сохранить хорошие отношения с тяжелой промышленностью и оборонными ведомствами, одновременно перебрасывая ресурсы на производство потребительских товаров. И оно имело любопытное последствие, как вскоре поняли обе стороны, сделав большую войну гораздо менее вероятной, чем до сих пор[282]. Ядерное оружие сделало и Москву, и Вашингтон более воинственными на словах – важно было выглядеть готовым использовать это оружие, – но на практике гораздо более сдержанными.

Для американцев оружие имело дополнительную привлекательность. США все еще пытались найти способ выпутаться из европейских обязательств, в которые они соскользнули, несмотря на самые благие намерения своих лидеров. Оснащение ядерными технологиями Европы могло бы стать способом справиться с этой проблемой. Больше не будет необходимости сохранять огромное американское военное присутствие на неопределенный срок в самом сердце Европы. Государственные деятели и военные стратеги с нетерпением ждали того дня, когда Европа сможет защищать себя практически в одиночку, подкрепленная лишь твердым обещанием массированного американского ядерного ответа в случае нападения СССР. Как еще раз повторил Эйзенхауэр в 1953 году, присутствие США в Европе должно быть лишь «временной операцией, призванной принести доверие и безопасность нашим друзьям за рубежом».

Существуют различные причины, по которым американцы так и не смогли реализовать свои планы выйти из Европы. К концу 1950-х годов США настаивали на создании европейского ядерного сдерживания под коллективным европейским командованием. Но ни британцы, ни французы не были довольны такой идеей. Это произошло не потому, что их правительства выступали, в принципе, против ядерного оружия. Британцы взорвали свою первую плутониевую бомбу в австралийской пустыне в августе 1952 года; 14 месяцев спустя первая британская атомная бомба была передана в Королевские ВВС. По военным и экономическим причинам британское правительство того времени стремилось перейти от стратегии континентальной обороны к стратегии ядерного сдерживания. Британские доводы сыграли роль в том, чтобы убедить Эйзенхауэра разработать стратегию «свежего взгляда», и британцы не возражали против размещения американских бомбардировщиков, способных нести ядерное оружие, на британской земле[283].

У французов также была программа создания атомного оружия, одобренная Мендес-Франсом в декабре 1954 года, хотя первая французская бомба была успешно испытана лишь в феврале 1960 года. Однако ни британцы, ни французы не спешили переложить контроль над ядерным оружием на европейское оборонное сообщество. Французы особенно подозрительно относились к любому намеку на то, что американцы могут предоставить немцам доступ к ядерному оружию. Американцы неохотно признали необходимость своего присутствия в Европе – именно это и хотели услышать их европейские союзники[284].

Второй проблемой, связывавшей американцев с Европой, была проблема Берлина. Благодаря неудаче блокады в 1948–1949 годах бывшая столица Германии оставалась чем-то вроде открытого города. Восточный и Западный Берлин были связаны телефонными линиями и транспортными сетями, пересекающими границы зон оккупации. Это был также единственный транзитный маршрут из Восточной Европы на Запад. Немцы, бегущие на Запад, могли прийти в Восточный Берлин из любой точки Германской Демократической Республики, пройти из советской зоны оккупации в западные зоны и оттуда по автомобильному и железнодорожному коридору, связывающему Западный Берлин с остальной частью Федеративной Республики. Оказавшись там, они автоматически получили право на гражданство Западной Германии.

Путешествие не было полностью безопасным, и беженцы могли взять с собой только то, что могли унести; но ни одно из этих соображений не мешало молодым восточным немцам проделать этот путь. С весны 1949 года по август 1961 года через Берлин на Запад прошло от 2,8 до 3 миллионов восточных немцев, что составляло около 16 % населения страны. Многие из них были образованными, квалифицированными мужчинами и женщинами – будущим Восточной Германии; но в это число также входили тысячи фермеров, бежавших от сельской коллективизации в 1952 году, и рабочих, покинувших зону после жестоких репрессий в июне 1953 года.

Таким образом, примечательный статус Берлина стал постоянным затруднением и катастрофой для связей с общественностью коммунистического режима Восточной Германии. Как тактично посоветовал Москве в декабре 1959 года советский посол в ГДР: «Наличие в Берлине открытой и, говоря по существу, неконтролируемой границы между социалистическим и капиталистическим мирами невольно побуждает население проводить сравнение между частями Берлина. И оно, к сожалению, не всегда оборачивается в пользу демократического Берлина». Ситуация в Берлине, конечно, имела свою пользу как для Москвы, так и для других – город стал основным пунктом прослушивания и шпионской базой в период холодной войны. К 1961 году там действовало около 70 различных агентств, и именно в Берлине советские разведслужбы добились некоторых из своих наибольших успехов.

Однако теперь, когда советские лидеры смирились с разделением Германии и превратили восточную зону в полноценное суверенное государство, они не могли бесконечно игнорировать постоянную потерю человеческих ресурсов. Тем не менее, когда Москва снова привлекла внимание международного сообщества к Берлину и спровоцировала трехлетний международный кризис, связанный со статусом города, это произошло не из-за