Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

война: что бы ни говорилось публично, немногие западные политики могли всерьез представить, что потребуют от своих солдат «умереть за Берлин». Как спокойно заметил Дин Раск (госсекретарь при Кеннеди), стена приносила пользу: «вероятно, на самом деле, она облегчила берлинское урегулирование».

Исход Берлинского кризиса показал, что у двух великих держав было больше общего, чем они иногда предполагали. Если бы Москва взяла на себя обязательство больше не поднимать вопрос о статусе союзников в Берлине, Вашингтон принял бы реальность существования там правительства Восточной Германии и стал бы сопротивляться давлению Западной Германии в отношении ядерного оружия. Обе стороны были заинтересованы в стабильности в Центральной Европе; но еще сильнее США и СССР устали отвечать на требования и жалобы своих немецких подопечных. Первое десятилетие холодной войны дало немецким политикам по обе стороны стены исключительные рычаги воздействия на своих покровителей в Вашингтоне и Москве. Боясь потерять доверие со стороны «своих» немцев, великие державы позволили Аденауэру и Ульбрихту шантажировать их, заставляя «не сдавать позиции».

Москва, которая, как мы видели, никогда не намеревалась создать государство-сателлит в восточной зоне оккупированной Германии, считала это менее выгодным решением, приложила чрезмерные усилия для укрепления слабого и нелюбимого коммунистического режима в Берлине. Восточногерманские коммунисты, в свою очередь, всегда побаивались, что советские покровители продадут их[287]. Так Стена дала им некоторое успокоение, хотя они были разочарованы отказом Хрущева продолжать настаивать на заключении мирного договора после того, как барьер был построен. В Бонне давно существовало опасение, что американцы просто встанут и уйдут. Вашингтон всегда делал все возможное, чтобы убедить Бонн в том, что оказывает ему решительную поддержку, но после того, как стена была возведена и американцы явно уступили, тревога в Западной Германии только возросла. Отсюда неоднократные обещания Вашингтона, что США никогда не покинут свою зону – отсюда знаменитое заявление Кеннеди «Ichbinein Berliner»[288] в июне 1963 года. Имея к 1963 году в Европе 250 000 солдат, американцы, как и русские, явно обосновались там надолго.

Благодаря Стене Берлин больше не воспринимали как кризисную зону мировых и европейских дел. Хотя для того, чтобы достичь официального соглашения по вопросам доступа, потребовалось десять лет, после ноября 1961 года Берлин перестал иметь ключевое значение, и Западный Берлин начал постепенно терять политическую актуальность. Даже русские потеряли к нему интерес. Любопытно, что Западу это не сразу стало ясно. Когда в следующем году разразился кубинский кризис, Кеннеди и его советники были убеждены, что Хрущев затеял сложную, макиавеллианскую уловку для достижения своих давних немецких целей. Уроки 1948–1950 годов были усвоены слишком хорошо.

Точно так же, как Трумэн и Ачесон рассматривали вторжение в Корею как возможную прелюдию к советскому зондированию через разделенную границу Германии, Кеннеди и его коллеги видели в ракетных позициях на Кубе советское средство шантажа уязвимой Америки, чтобы она уступила дорогу в Берлине. В течение первых десяти дней кубинского кризиса не прошло и часа, чтобы американские лидеры не вернулись к теме Западного Берлина и необходимости «нейтрализовать» ожидаемый ответный шаг Хрущева в разделенном городе. Как объяснил Кеннеди 22 октября 1962 года британскому премьер-министру Гарольду Макмиллану: «Мне нет нужды указывать вам на возможную связь этого секретного и опасного шага Хрущева с Берлином».

Проблема заключалась в том, что Кеннеди слишком серьезно воспринял недавние советские бахвальства и пропаганду и построил свое понимание американо-советских отношений вокруг берлинского вопроса. Это резко усилило очевидное значение Кубинского кризиса и побудило президента проинформировать 19 октября своих ближайших советников: «Я не думаю, что у нас есть какие-либо удовлетворительные альтернативы… Наша проблема – это не только Куба, но и Берлин. И поскольку мы признаем важность Берлина для Европы и важность наших союзников для нас, именно поэтому этот вопрос стоит сегодня так остро. В противном случае наш ответ был бы довольно простым». За три дня до этого, когда начался Кубинский кризис, госсекретарь Дин Раск изложил собственное видение действий СССР: «Я также думаю, что Берлин очень активно в этом замешан. Впервые я начинаю по-настоящему задаваться вопросом, является ли г-н Хрущев совершенно рациональным в отношении Берлина».

Но Хрущев, как выяснилось, относился к Берлину совершенно рационально. Советский Союз действительно сохранял огромное превосходство в обычных вооруженных силах в Европе и мог оккупировать Западный Берлин (и большую часть Западной Европы), стоило ему только пожелать. Но теперь, когда США поклялись защищать свободу Западного Берлина всеми средствами (что на практике означало ядерное оружие), Хрущев не собирался рисковать ядерной войной в Германии. Как позже заметил в своих мемуарах советский посол в Вашингтоне, «Кеннеди переоценил готовность Хрущева и его союзников предпринять решительные действия по Берлину, самым агрессивным в действительности было возведение Берлинской стены»[289].

Оставив позади Берлин и Кубу, сверхдержавы с удивительной готовностью приступили к разрешению неопределенностей первой холодной войны. 20 июня 1963 года между Вашингтоном и Москвой была установлена «горячая линия»; месяц спустя переговоры в Москве между США, Советским Союзом и Великобританией завершились заключением Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой. Этот договор, вступивший в силу 10 октября, имел большое значение для Европы – не столько из-за его явных целей, сколько из-за лежащего в его основе «подтекста».

Обе великие державы хотели не допустить попадания ядерного оружия в руки Китая и Западной Германии, и это было настоящей целью договора. Обещание безъядерной Германии стало «услугой за услугу», к чему Москва стремилась после берлинского компромисса. Именно поэтому американцы ради его достижения были готовы поступиться своей популярностью в Бонне. Западные немцы с некоторым негодованием приняли вето на немецкое ядерное оружие, так же как они приняли раздел Берлина как цену дальнейшего американского присутствия. Между тем договор подтвердил явный сдвиг советских стратегических интересов от Европы к другим континентам.

Стабилизация холодной войны в Европе, снижение вероятности того, что она когда-либо станет «горячей», а также тот факт, что эти вопросы в значительной степени находились не в руках западных европейцев, породили среди них довольно удобное убеждение в том, что обычные вооруженные конфликты устарели. Война, как казалось многим наблюдателям в 1953–1963 годах, была немыслима, по крайней мере в Европе (она никогда не переставала быть предпочтительным подходом к разрешению конфликтов в других местах). Если бы война началась, огромный ядерный арсенал супердержавнеминуемо привел бы к невиданной катастрофе, а значит, войну могла бы вызвать только чья-нибудь ошибка. В этом случае европейцы мало что могли бы сделать для смягчения последствий.

Но не все разделяли это видение ситуации. Среди меньшинства те же факты породили движения, призывающие к срочному ядерному разоружению. Британская кампания за ядерное разоружение (CND) стартовала в Лондоне 17 февраля 1958 года. С самого начала она проходила в духе великой диссидентской традиции британской радикальной политики. Большинство ее сторонников были образованными, придерживались левых взглядов и идей ненасилия, а их требования