Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

предъявлялись в первую очередь их собственному правительству, а не русским или американцам. Обе основные партии в Британии были убеждены в необходимости независимого британского ядерного сдерживания, хотя к концу 1950-х годов стало ясно, что без американских ракет и подводных лодок британская бомба никогда не достигнет своей цели.

На пике развития, в 1962 году, CND смогла собрать 150 000 сторонников на ежегодный марш протеста к Научно-исследовательскому центру ядерного оружия в Олдермастоне. Но вместе с единомышленниками из движений за разоружение в Западной Германии и странах Бенилюкса британская кампания в 1960-е годы пошла на убыль. Антиядерные кампании потеряли актуальность после Договора о запрещении ядерных испытаний. Становилось все труднее убедительно утверждать, что Европе грозит неминуемое уничтожение, а новые темы вытеснили разоружение из повестки дня. Даже в Советском Союзе физик-ядерщик и диссидент Андрей Сахаров стал меньше беспокоиться о риске неизбежной ядерной катастрофы, перейдя, как он выразился, «от глобальных проблем к защите отдельных людей».

Нет сомнений в том, что большинство западных европейцев, когда они вообще об этом задумывались, выступали за ядерное разоружение. Опросы, проведенные в 1963 году, показали, что итальянцы, в частности, приветствовали бы запрет всего ядерного оружия. Французы были несколько менее ярыми сторонниками запрета, в то время как немцы и британцы разделились, хотя в обоих случаях имелось явное антиядерное большинство. Но, в отличие от ожесточенных дебатов по поводу разоружения 1920-х и начала 1930-х годов, ядерный вопрос в Европе не сильно волновал людей. Он был слишком абстрактным. Только британцы и (номинально) французы имели ядерное оружие, а из остальных лишь меньшинство западногерманского политического истеблишмента стремилось его иметь.

Итальянцы, датчане и голландцы периодически беспокоились о наличии баз США на их территории, которые подвергали их опасности в случае начала войны. Но оружие, вызывавшее тревогу, принадлежало сверхдержавам; и большинство европейцев вполне обоснованно пришли к выводу, что они не могут ничего сделать, чтобы повлиять на решения, принимаемые в Москве и Вашингтоне. Жесткая идеологическая острота американской риторики времен холодной войны позволила многим в Западной Европе, как только прошла непосредственная угроза ядерной войны, сказать себе, что они, по сути, делают Соединенным Штатам одолжение, позволяя им защищать себя. И поэтому вместо того, чтобы так или иначе участвовать в дебатах по поводу разоружения, они «занялись своими делами».

Самым примечательным аспектом европейской политической сцены 1950-х годов были не изменения, которые проходили на ней, а изменения, которых не случилось. Сюрпризом стало то, что в послевоенной Европе возродились самоуправляющиеся демократические государства, которые не имели ни средств, ни желания вести войну. Их возглавляли немолодые люди, чьим общим, хотя и негласным политическим кредо было «Никаких экспериментов»[290]. Вопреки широким ожиданиям, политическая температура в Западной Европе спала, лихорадка последних сорока лет прошла. Поскольку общество все еще хорошо помнило бедствия недавнего прошлого, большинство европейцев с облегчением отвернулись от политики массовой мобилизации. Предоставление административных и других услуг заменило собой революционные надежды и экономическое отчаяние в качестве главной заботы избирателей (в число которых во многих странах в это время впервые вошли женщины): правительства и партии отреагировали на это должным образом.

В Италии наблюдались особенно поразительные перемены. В отличие от других средиземноморских государств Европы – Португалии, Испании и Греции – Италия стала демократией, пусть и несовершенной, и оставалась ею на протяжении всех послевоенных десятилетий. Немалое достижение! Италия была глубоко разделенной страной. Само ее существование как страны долгое время оставалось спорным вопросом – и снова станет таковым позднее. Исследования начала 1950-х годов показывают, что менее 20 % взрослых итальянцев общались исключительно на итальянском языке: многие продолжали идентифицировать себя прежде всего со своей местностью или регионом и использовали его диалект или язык для большей части ежедневной коммуникации. Особенно это касалось тех, кто не имел среднего образования: подавляющего большинства населения в те годы.

Отсталость Южной Италии, Меццоджорно, была печально известна. Норман Льюис, офицер британской армии, находившийся в Неаполе во время войны, был особенно поражен вездесущими неаполитанскими водоносами, «почти не изменившимися по сравнению с их изображениями на фресках из Помпеи». Карло Леви, врач из Пьемонта, отправленный Муссолини в ссылку в наказание за его деятельность в Сопротивлении, записал аналогичные наблюдения в своей книге «Христос остановился в Эболи» (впервые опубликованной в 1945 году), классическом описании жизни в отдаленной деревне на бесплодной возвышенности Южной Италии. Но Юг был не только неизменным, он был бедным. Парламентское исследование 1954 года показало, что 85 % беднейших семей Италии жили к югу от Рима. Сельский рабочий в Апулии, на юго-востоке Италии, мог рассчитывать в лучшем случае на половину заработка своего коллеги из провинции Ломбардия. Если принять средний доход на душу населения в Италии за тот год равным 100, то показатель для Пьемонта, богатого итальянского региона на северо-западе, равнялся 174; в Калабрии, на крайнем юге, он был всего 52.

Война усугубила историческое разделение Италии: в то время как север, начиная с сентября 1943 года, пережил почти два года немецкого правления и политического Сопротивления, за которым последовала военная оккупация союзниками его радикально настроенных городов, то юг Италии был фактически выведен из войны, когда туда прибыли западные союзные войска. Таким образом, в Меццоджорно социальные и административные структуры, унаследованные от фашистов, пережили невредимыми бескровный переворот, в результате которого Муссолини заменил один из его генералов. К давним политическим и экономическим контрастам между Северной и Южной Италией теперь добавилась сильная разница в воспоминаниях о войне.

Провал послевоенных аграрных реформ заставил итальянское правительство изменить подход к болезненному «Южному вопросу». В августе 1950 года итальянский парламент учредил Cassaperil Mezzogiorno, Южный фонд, чтобы направить национальное богатство на обедневший юг. Сама по себе эта идея не была новой. Попытки Рима справиться с безнадежной бедностью юга восходят, по крайней мере, к реформаторским правительствам Джованни Джолитти начала XX века. Но предыдущие усилия мало что дали, и единственным эффективным решением проблем итальянских южан по-прежнему оставалась, как и с момента зарождения современной Италии, эмиграция. Однако фонд представлял собой гораздо более масштабное вложение ресурсов, чем любой предыдущий план, и имел лучшие перспективы на успех, поскольку он достаточно хорошо вписывался в основные политические механизмы новой Итальянской республики.

Функции республиканского государства не сильно отличались от функций его фашистского предшественника, от которого оно унаследовало большую часть бюрократов[291]. Роль Рима заключалась в обеспечении занятости, услуг и благосостояния многочисленных итальянских граждан, для которых оно было единственным спасением. Итальянское государство либо имело в собственности, либо контролировало значительные секторы национальной экономики: энергетику, транспорт, машиностроение, химическую и пищевую промышленность. Это происходило при помощи набора посредников и холдинговых структур. Некоторые из них, такие как IRI (Институт промышленной реконструкции) или INPS (Национальный институт социального обеспечения), были основаны Муссолини. Другие, такие как ENI (Национальное агентство по углеводородам), созданы