Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

на всякий случай между пациентом и посетительницей. — У них, у камчалалов, лубки налагать не умеют. Коли человек что сломает — так и ходят без понятия, а оттого калек среди них много. Этого парня ко мне даже и не думали приводить — они пришли за той девочкой, что умерла намедни. — Стеллер погрустнел. — Пришел, упал, кость наружу торчит, а лечиться не желает! Вдвоем с Федором держали, когда лубки накладывали. Хорошо, хоть по-русски понимает.

— Лучше всех, — похвастался Эмемкут. — Летом поп пришел, крестить хотел. Учил заодно. Язык огненных людей ох какой трудный! Но Эмемкут умный!

— Вот что, Лаврентий Ксаверьевич, — потихоньку нагнувшись к Лорке, сказал Стеллер. — Ты бы мне за мальцом этим малость не присмотрел? Не то чтоб он хворый был, рана затянулась уж, да вот, боюсь, отойду куда — как есть лубки сбросит — и деру. А перелом плохой, очень плохой. Убегнет — останется хромым, дурак. Пособи уж по-христиански?

Глава 5

Три гагары

Эмемкут шел на поправку, и Стеллер, по горло занятый другими ранеными, обращал на него внимания все меньше. Митэ, мать мальчика, убедившись, что сын ее жив, больше не появлялась.

— Зачем? — пожал плечами Эмемкут на вопрос Лорки. — Митэ собак кормить надо, детей кормить надо. Ушла на зимнее становище.

— Вернется за тобой, когда выздоровеешь?

— Сам пойду.

— Один, без собак? Пешком?

— Кутка поможет.

— А кто такой Кутка?

— Кутка… ну, это Кутка. По земле, по воздуху, по морю ходит, людям иногда помогает.

— А иногда и нет?

— Иногда нет. Кутка глупый больно.

— Разве Бог может быть глупым? — Лорка, конечно, знал, что у камчадалов и ламгутов и других инородцев есть свои языческие боги, которым они поклоняются, но отчего-то не ожидал, что те могут считать своих богов глупыми.

— Кутка часто глупый, — пояснил Эмемкут. — Если Хахи, хозяйка его, не уследит, наделает всякого. Зачем вот горы сделал? Ходить трудно, охотиться трудно. Глупый.

— Зачем же вы тогда ему поклоняетесь?

— Иногда и хорошее сделать может, — ответил Эмемкут. — Людей вот сделал, всему научил. Собак. Оленей.

— Отец Илларион говорил, все в мире сделал Господь Бог наш, — сказал Лорка.

— Я и говорю — Кутка сделал, — кивнул Эмемкут.

Стеллер, возившийся в своем углу, неожиданно прислушался, затем подошел:

— Ну-ка, повтори мне про этого вашего Кутку.

В руках Стеллер держал бумагу и перо. Бумага и чернила были в этих местах страшной ценностью, и немец добывал их всеми правдами и неправдами. Лорке не раз уже приходилось выпрашивать у отца «хоть бы и с белой стороны испорченной бумаги». Все свободное время Стеллер проводил за письмом, и записки свои хранил как зеницу ока. Доходило до смешного, — раз потеряв их, Стеллер принялся обвинять всех, даже Лорку, в краже. Потом нашел собственный схрон и долго стыдился.

Эмемкут недоверчиво глядел на то, как Стеллер изготовился писать:

— Не буду про Кутку. Он хоть и глупый, но хороший иногда. Поп сказал, вы его своей палочкой нарисуете, а потом сотрете. Не станет Кутки, кто нам поможет?

Лорка чуть не расхохотался, однако вовремя прикусил язык. Стеллер, однако, миролюбиво кивнул:

— Как скажешь. Захочешь — сказывай, не захочешь — не надо. Ты тогда мне про что-нибудь другое расскажи. Вот, например, какие звери тут водятся и как вы на них охотитесь.

Эмемкут снова помрачнел:

— Про охоту чужим нельзя сказывать. Удачу отпугнет.

— Тогда про птиц расскажи. Каковы на вид, что едят, как птенцов высиживают. Яйца какого цвета. Про охоту можешь не говорить

— Про птиц можно. — Эмемкут повеселел. — Вот урил есть. Сам черный, на шее белая полоска. Это оттого, что как-то урил в силок попал, да Кутка пожалел его и выпустил. Правда, шея у него от этого растянулась сильно. С тех пор урил Кутку любит, как завидит, сразу трубит.

— А что ест твой урил? — Стеллер торопливо записывал.

— Урил рыбу ловит. Рыбу хорошо ловит, а сам глупый. Иногда прямо сам в каяк прыгнуть может. Глупый.

— А гнезда где вьет?

— На скалах. Их там много. По весне сетями ловим.

— Как это — сетями? — округлил глаза Лорка. — Улетят же!

— Сказал — урил глупый! — сердито вскинулся Эмемкут. — Его не только сетями — прямо руками ловить можно, так себе рыбой зоб набьет, что взлететь не может…

Эмемкут резко замолчал, сообразив, что проговорился, а потом добавил:

— Но мясо их невкусно.

— Хорошо. — Стеллер все записал и рассеянно кивнул. — Еще какие есть?

— Еще каюк, — пожал плечами Эмемкут, явно решив съедобных птиц не перечислять. — Сам черный, клюв красный. Свистит громко.

— А, этого знаю. Его казаки извозчиком прозвали, — обрадовался Стеллер. — Говорят, свистит точь-в-точь как питерский извозчик!

Лорка засмеялся.

— Еще чайки, — воодушевился Эмемкут. — Их много. Есть большие, есть маленькие. Мясо у всех невкусное. Есть чайка, от которой рождается камбала.

Перо Стеллера споткнулось, оставив кляксу.

— И что же? — невозмутимо спросил он.

— Чайка эта гнездится в устьях рек, — серьезно продолжил Эмемкут. — Вьет гнездо и откладывает два яйца. Из одного рождается птенец, из другого — камбала.

— Экая диковина! — не выдержал Лорка, однако Стеллер строго цыкнул в его сторону.

— А большие чайки от крыла до крыла в семь локтей. Мясо их жестко, а вот кости хороши для трубок и гребней.

— Чайки-поморы, верно. Они на сушу редко выходят. Стрел на них не жалко? — как бы невзначай спросил Стеллер.

— Зачем стрелу тратить? — обиделся Эмемкут. — Удочкой!

— Удочкой? — недоверчиво переспросил Лорка.

— Угу, — важно кивнул Эмемкут. — Рыбу берешь, на крючок садишь, в воду бросаешь. Чайка тут же налетит, рыбу сглотнет. Тут ее и тащи. Только она сильная. У нас мальчик считается мужчиной, когда начинает таких чаек на берег вытаскивать.

Лорка широко раскрыл глаза:

— А меня научишь птиц на удочку ловить?

— Это дело детское, — презрительно сказал Эмемкут. — Я свою чайку три весны назад поймал, теперь пускай другие ловят.

Лорке стало обидно.

— Я тоже могу! — вскинулся он. — Просто у нас нет такой забавы!

— Ну, будет, — сказал Стеллер, почувствовав мальчишечий задор. — Давай-ка, Лаврентий Ксаверьевич, нашего больного кормить

Лорка только пожал плечами и пошел к печи за похлебкой. Здешняя камчатская еда ему сильно не нравилась. Сберегая запасы для экспедиции, капитан-командор распорядился вдвое урезать привычный паек. Остальное приходилось добирать камчадальскими яствами, из которых преобладала сушеная и вареная рыба. Наполнив до краев тарелку, он вернулся к своему подопечному:

— Ешь!

— Зачем горячий дал опять? Юколы дай!

— Нету юколы! Господин Стеллер велел больных горячей похлебкой кормить, чтобы быстрей выздоравливали! Ешь, говорю! — сурово сдвинул брови Лорка.

Он уже наслушался от Эмемкута жалоб на «огненных людей» с