Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис

родного Нюрнберга, которые злоупотребляли новой свободой, вступая в инцестуозные отношения16. В конце концов христианский мир, католический и протестантский, выработал довольно стабильный, хотя и не вполне последовательный набор правил избегания близкого родства в браке, но основные положения табу на инцест еще никто не подвергал сомнению. Антропология, история и психология так же озадачены этим вопросом, как и теология. Общество в целом было склонно следовать примеру крестьян из Монтайю, которые умеряли предрассудки здравым смыслом и полагали, что спать с сестрой, матерью или кузиной скорее стыдно, чем греховно, а троюродной можно «задать жару».

Реформация вступила в спор со средневековой Церковью и по вопросу предпочтительности целомудрия перед браком. Лютер заявил, что семейная жизнь превыше целибата; брак делает здоровыми тело и ум, оберегает собственность и честь. Он заложил основы семьи, создавшей ценности, которые доминируют в обществе17. Многие достоинства, которые Лютер приписывал браку, могли быть позаимствованы у Гинкмара Реймсского, а он семью веками раньше отмечал значение брака для упорядочения социальных отношений. Как и Лютер, Гинкмар ценил супружество, однако, как апостол Павел, целомудрие ставил выше.

В распространенных представлениях о Средних веках всегда имеет место секс благодаря Боккаччо, стихотворным новеллам фаблио, трубадурам и Андрею Капеллану[35]. Тем не менее в литературе, как правило, речь идет об интимных отношениях вне брака. Современные исследования подтверждают их наличие, но, кроме того, проливают свет на сексуальную жизнь супругов, и в Средние века, как заметил один из допрошенных жителей Монтайю, «чаще всего люди занимаются любовью именно в браке». То, что Церковь никогда не оставалась глухой и слепой к половым нуждам людей, ясно из ее первых осторожных заявлений о «супружеском долге», который есть у мужа и жены друг перед другом. Секс как тема размышлений был более важен для Церкви, нежели для мирян, которые не вникали в проблему столь глубоко. Из содержания пенитенциалов ясно, что Церковь держалась строгих взглядов относительно того, что прилично в спальне, и с удвоенной энергией выступала против практик, имевших целью предотвращение беременности. «Супруги не одни в своей брачной постели, – говорит Жан-Луи Ландрен, – над их забавами витает тень исповедника»18. В действительности духовники узнавали о том, какие практики почитались греховными, из церковных руководств, но то, что святым отцам удавалось эффективно пресекать их, вызывает сомнения, судя по благоразумному предостережению, которое им было дано: расспрашивая своих прихожан на исповеди, не стоит слишком вдаваться в детали, чтобы не подсказать невзначай новые идеи.

Средневековые теологи в целом следовали скорее святому Иерониму, чем святому Августину, порицая секс только ради удовольствия. Тем не менее обнаружить такой грех было нелегко, и, вероятно, сами «грешники» не вполне четко могли определить его. Испанский теолог XVI века Фома Санчес был первым из почитаемых авторитетов, кто дошел до одобрения секса в браке без намерения произвести на свет потомство, если продолжению рода не пытались препятствовать19. Тем не менее, учитывая средневековые представления о деторождении, либерализм Санчеса, вероятно, был не особенно актуален. Многие люди верили, что в момент оргазма женщина извергает собственное семя, которого, по крайней мере согласно Галену, достаточно для зачатия. Поэтому в кругах теологов был поднят вопрос: следует ли мужу продолжать половой акт до тех пор, пока жена не испытает оргазм? Антоний Гвайнерий, профессор медицины в Университете Павии в начале XV века, в своем «Трактате об утробе» (Tractatus de matricibus) дошел до утверждения, что на зачатие положительно влияет получаемое обоими партнерами удовольствие. Поэтому Гвайнерий составил подробные инструкции для мужа, как ему поцелуями и ласками возбуждать свою жену до состояния полной готовности, пока глаза у нее не засияют и она не начнет говорить отрывистыми словами. Гвайнерий рекомендовал определенные составы для повышения удовольствия дамы и добавлял определенные детали относительно оптимальной позы на спине20.

Гвайнерий соглашался с Церковью в том, что продолжение рода является целью брака. Контрацепция и аборты в Средние века не были вопросами, которые вызывали серьезные противоречия; в разделяющие общество спорные темы они превратились уже в современный период. А вот детоубийство перестало быть предметом дискуссий: приемлемый способ контроля за численностью населения в Древнем мире был запрещен неустанными стараниями Христианской церкви. Принятие гуманистической идеологии Церкви, к несчастью, не решило проблему. Р. Х. Гельмгольц, который изучал документы конца XV века из Кентербери, обнаружил «верные свидетельства» того, что инфантицид все еще существовал и, не приводя списка таких происшествий, высказал предположение, что он был «довольно обычным»21. То обстоятельство, что в последующие столетия детоубийство стало считаться преступлением не только против духовных, но и против светских законов, оказало столь малое влияние на решение проблемы, что, по мнению Дизраэли, в Викторианскую эпоху детоубийство едва ли было меньше распространено в Англии, чем в печально известной этим Индии. Трудно спорить с заключением Уильяма Л. Лангера, что только методы контрацепции, развившиеся в XX веке, и легализация абортов вопреки протестам Церкви «устранили все убедительные оправдания нежелательной беременности или детоубийства»22.

Физические условия жизни семьи заметно улучшились, особенно в позднем Средневековье. К XV веку у людей, пребывавших на обоих концах социальной шкалы, повысился уровень комфорта, а жизненное пространство расширилось и давало больше возможностей для уединения. Крестьянские хижины, где все жили в одном помещении, превратились в дома с тремя комнатами; здесь формировался деревенский средний класс. Земельная аристократия сменила унылые холодные донжоны XII века на более уютные замки, наподобие Кайстера. Но самым заметным явлением стало возвышение городской торговой и банковской аристократии, величественными резиденциями которой, где под одной крышей располагались жилые помещения и конторы, были застроены патрицианские кварталы от Фландрии до Сицилии. Комфорт здесь увеличился не только за счет роскоши, но и благодаря эстетике. Эти две концепции соотносились друг с другом и с третьей – семейной гордостью. Генуэзский делец Франческо Сасетти, погрязший в долгах, надеялся спасти свое палаццо, потому как благодаря ему «наша семья прославилась» и его «превозносили в Италии и повсюду за то, что он так красив и обошелся в такую уйму денег»23.

По мере того как укрепленные анклавы – города внутри городов со сторожевыми башнями – утрачивали свою функцию вместе с упадком сверхсемьи, их место, сначала во Флоренции и Венеции, занимали просторные палаццо эпохи Ренессанса. Выстроенные в три этажа, с размахом, они иногда достигали высоты современного семиэтажного дома и обеспечивали новый уровень приватности и роскоши. За фасадами, украшенными фресками, резьбой, лепниной, гербами, карнизами и пилястрами, скрывались сводчатые лестничные проемы, дворы с аркадами и укромные сады. Для того чтобы выглянуть наружу, обитателям такого дома нужно было