Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

марионетки. За всю гниль, разъедавшую мою душу, за весь лютый холод, что леденил мое сердце. За великую, святую месть, в честь которой борюсь я, за те удары, нанесенные мужчинами женщинам за долгие эоны…[58]

О, богиня разложения, отдай мне этого мужчину!

В мыслях моих – долгие годы служения тебе. Вспоминаю тот день, когда я, женское дитя двенадцати годов от роду, выбежала сюда – в парк, – пока отец избивал мать, хлестал по лицу и таскал за волосы – вот так, вот так, без жалости. О, моя бедная красавица мама! По этой траве бежала я, и здесь я впервые услыхала твой голос глубоко-глубоко в моем сердце, о дива. И здесь преклонила я колени и поклялась тебе в верности, госпожа. Пусть телом я была дитя, душа моя понимала безмерный позор, тот вечный, непрекращающийся плен, где мужчина содержит женщину, и сердце мое кричало и клялось отомстить. О, я пообещала мстить днем и ночью, каждым своим вздохом, каждым притоком крови в жилах. Отомстить в жестоком бою за бедную, порабощенную женщину – и за мою несчастную мать…

Но какова цена всей великой мести, какова цена трудов моих и всей жизни моей, если он, этот смерд, так и не падет к ногам моим? Карликам я рубила пятки, калек я пытала каленым железом, идиотов и трусов подводила к краю обрыва и велела прыгать в объятия смерти – и что же? Все это бесполезно, тщетно, напрасно?..

Нет, госпожа, теперь, после многих весен, мстительная моя жажда сосредоточилась наконец на верной цели; вот он, он – Мужчина… Душа моя взывает, о богиня, укрепи же силы мои в этой битве! В кровавой сече, в последней жестокой схватке…

Дай блеск глазам моим и полноту груди моей.

Дай пышность локонам моим и сияньем надели кожу мою.

Пусть ногти мои будут подобны перламутру.

Пусть ум мой на лету рождает мысли, придумывает образы и сказки в разноцветных красках – все, как Он любит. Пусть рука моя извлечет волшебные звуки из струн арфы, и пусть мой голос усыпит его бдительность, ублажит чуткий слух его льстивыми звуками.

Заставь меня сражаться, госпожа, моя богиня; веди меня к победе – и дай мне Его!

О, как хочу я принести его тебе в жертву, статная моя владычица, когда в любовной горячке извивается он у ног моих! Когда он краснеет и стонет, воет и корчится в яростных душевных муках… Как хочется мне вскрыть жалкую коробушку-голову, которую носит он на плечах, и прижаться к спазматически дрожащему мозгу, к той самой студеной тверди, из которой восходят все его чувства! И пусть глаза его вылезут из орбит, и пускай желчь хлынет ему в кровь от безумной ревности. Пусть обламывает ногти и кусает губы в жажде любви, которую никто никогда не утолит!

Я хочу поцеловать его губы, как никогда женщина не целовала губы мужчины; в его груди я хочу разжечь огонь, его смертный огонь, жертвенный огонь для тебя, моя богиня. И от своих поцелуев, от своих жарких объятий хочу я оттолкнуть его, как нечистого зверя, как отвратительного червя, которого стыдно коснуться и мыском грязной туфли…

Пусть его тело распадется на плесень и дрожь, и да пусть сгниет его душа!

О, моя богиня, отдай же мне этого мужчину!..

…Так Хелла взывала к Лилит, своему божеству. И Лилит услышала Хеллу.

Однажды вечером Она увидела Его у своих ног под деревом магнолии. Он стоял перед ней на коленях, и с Его губ срывались невнятные, разгоряченные признания в любви. Тогда Она вцепилась в его мягкие каштановые кудри, притянула Его лик к своему, и их яростный поцелуй длился долго, очень долго, ибо Она лобзала его так, как никогда ни одна женщина не лобзала мужчину, и огонь, запылавший в его груди, был высок и ярок.

Все случилось так, как Она испросила в мстительной молитве своей. Но…

Но потом уже Он влил в ее уста свой поцелуй, и палящее пламя Его души объяло изнутри и Ее саму, перекинулось и на Ее сердце. И тогда она позабыла о своей мести, и о данных клятвах, и даже о Лилит – своей темной богине…

…А через год он уже хлестал ее по лицу и таскал за волосы. Точно так, как в свое время ее отец поступал с ее матерью.

Перевод с немецкого Г. Шокина

Паучиха

Посвящается г-ну Францу Загелю из Праги

И в этом – воля, смерти неподвластная.

Кто тайны воли во всей мощи может знать?

Джозеф Гленвилл

Студент-медик по имени Ришар Бракемонт решил пожить в маленькой гостинице «Стивенс» на Рю Альфреда Стивенса[59], 6, в том самом жутком седьмом номере, где за три последние недели, в три пятницы, следующие одна за другой, трое постояльцев покончили с собой.

Первым был швейцарский коммивояжер. Его самоубийство обнаружилось только на следующий день, в субботу вечером: доктор установил, что смерть наступила в пятницу между пятью и шестью часами пополудни. Труп висел на вбитом в крестовину оконной рамы крепком крюке – на такой обычно вешают плечики с одеждой. Окно было задернуто. Вместо веревки самоубийца взял шнур для занавесок. Так как окно находилось очень низко, покойник почти стоял на коленях: чтобы осуществить свое намерение, ему понадобилась необычайная сила воли. Установили, что он был женат, имел четверых детей, занимал прочное положение в обществе, жил в достатке, отличался добрым и веселым нравом. Он не оставил ни письма с объяснением причин самоубийства, ни завещания; в разговоре со знакомыми он никогда не упоминал о желании расстаться с жизнью.

Второй случай не особенно отличался от первого. Всего через два дня после смерти швейцарца тот же номер снял Карл Краузе, велосипедист-акробат из расквартировавшегося неподалеку цирка Медрано. Когда в пятницу он не явился на представление, начальство послало за ним в гостиницу капельдинера. Тот обнаружил акробата в незапертом номере – висящим на оконной раме подобно несчастному коммивояжеру. Сей суицид представлялся столь же загадочным, как и предыдущий: этот популярный артист получал по-настоящему высокие гонорары и, будучи двадцатипятилетним молодым человеком, наслаждался жизнью от всей души. Единственной близкой родственницей покойного была старушка мать, которой акробат имел обыкновение аккуратно, каждое первое число месяца, посылать две сотни марок на жизнь.

Для мадам Дюбоннэ, хозяйки той дешевой маленькой гостиницы, чья клиентура обычно почти всегда собиралась из артистов располагавшихся неподалеку монмартрских варьете, последствия