Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

прошли, бой окончен. Детина – владелец побеждающего петуха – подымается и со злорадным смехом добивает птицу своего противника – это право принадлежит ему. И вот трупы берут, обмывают у колодца, считают их раны… забавы ради.

Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча.

– Как поживаете? – спросил Падре. Его водянистые глаза без ресниц светились из-за широких стекол воодушевлением. – Вам же понравился этот бой?

В первый момент я не понял, говорит он серьезно или шутит. Его вопрос казался мне настолько оскорбительным, что я уставился на него недоуменным взглядом, ни словом не обмолвившись. Но Падре не понял моего молчания, принял его за знак согласия – такова была сила его убежденья.

– Да, – произнес он спокойно и тихо, – это сущее наслаждение.

Нас оттеснили друг от друга, а на арену уже выносили двух новых петухов.

В тот же вечер я был приглашен на чашку чая к английскому консулу. Придя точно ко времени, я оказался первым из гостей. В тот момент, как я здоровался с ним и с его старой матерью, он крикнул мне:

– Рад, что вы пришли так рано, как раз хотел вас на пару слов!

– К вашим услугам, – ответил я с улыбкой.

Придвинув мне качалку, консул заговорил со странной серьезностью:

– Я далек от того, чтобы читать вам наставления, дорогой мой. Но если вы намерены остаться здесь на более долгое время и сохранить свои связи с обществом, а не только лишь с английской колонией, я бы дал вам дружеский совет…

Я старался догадаться, к чему он клонит:

– А именно?..

– Вас часто видели с нашим священником.

– Я знаю его, но поверхностно. Сегодня днем мы впервые обменялись парой слов…

– Тем лучше! – горячо воскликнул консул. – И я бы посоветовал вам по возможности избегать этого знакомства – по крайней мере, публично…

– Благодарю вас, господин консул, – сказал я. – Не будет ли нескромно спросить о причинах вашей обеспокоенности?

– Конечно, я обязан дать вам объяснение, – ответствовал он. – Но не думаю, что оно вас удовлетворит. Падре… знаете же, что все его так прозвали для краткости?

Я утвердительно кивнул.

– Ну так вот, – продолжал консул, – Падре не пользуется уважением в обществе. Он регулярно посещает корриду – это еще ничего! – и не пропускает ни одного петушиного боя. Этому человеку совершенно чужда одна из главнейших добродетелей, и он страстно одержим страстями несносного, совершенно не европейского толка!..

– Господин консул! – воскликнул я. – Если его так сильно осуждают за это, на каком основании оставляют на таком, вне сомнений, почтенном посту?

– Все-таки он – наш преподобный, – заметила старая матушка чиновника.

– А к тому же, – подхватил консул, – за все те двадцать лет, что прослужил он здесь, не подвернулось ни одного существенного повода подвергнуть его остракизму. Место священника в нашем маленьком приходе наиболее скудно содержится на всем континенте, и нам не так легко было бы найти преемника…

– Следовательно, его проповедями вы довольны? – обратился я к матери консула, стараясь, насколько возможно, подавить коварную улыбку.

Старая дама выпрямилась в кресле.

– Никогда бы я не позволила ему произнести в церкви хотя бы одно его собственное слово, – сказала она решительным тоном. – Каждое воскресенье он читает один и тот же текст из книги проповедей.

Ответ этот несколько смутил меня, и я замолчал.

– Впрочем, – снова начал консул, – было бы несправедливо не упомянуть и о славных гранях личности нашего священника. У него немалое состояние, проценты с которого расходуются им всецело на благотворительные цели. Он сам, если не касаться его злосчастных страстей, живет не только скромно, но даже и бедно.

– Хороша благотворительность! – прервала его мать. – Кого он поддерживает, увечных тореадоров и их семьи? О да, жертв сальсы – и только!

– Жертв… чего? – уточнил я.

– Моя мать говорит о «сальса де томатес», – пояснил консул.

– О томатном соусе, выходит? – удивился я. – Какие же от него жертвы?

Консул взялся объяснять с улыбкой:

– То есть о другом значении вы и не слышали? Речь идет о древнем и бесчеловечном обычае в Андалузии, который, к сожалению, дожил и до наших дней, вопреки наказаниям, налагаемым за приверженность ему церковью и судьями. За все время моего консульства «сальса» дважды состоялась в Гранаде, и тогда не удалось дознаться толком подробностей, ибо соучастники, несмотря на практикуемые в испанских тюрьмах решительные методы, охотнее бы согласились откусить себе язык, чем проронить словечко. Вот почему я могу сообщить лишь неточные, а может, и вовсе неверные сведения; если вас интересует тайна столь дикого рода, то попросите Падре рассказать вам о ней! Ибо его считают – впрочем, без доказательств за душой – приверженцем этой чудовищной мерзости; это подозрение и есть главная причина, по которой с ним избегают знаться!

Тут пришли еще несколько гостей, и наш разговор был прерван.

В следующее воскресенье я захватил на бой быков несколько особенно удавшихся фотографических снимков с последней корриды. Я хотел подарить их Падре, но он даже и не взглянул на них.

– Простите, – сказал он, – но это меня вовсе не интересует.

Я сделал вид, что удивился.

– О, я не хотел вас обидеть! – пробормотал он. – Видите ли, я люблю, когда есть цвет – ярко-красный цвет крови… – Это прозвучало почти поэтически, когда этот бледный аскет произнес: «Красный цвет крови».

Но мы разговорились, и в разговоре я совершенно внезапно спросил его:

– Мне страшно хотелось бы посмотреть «сальсу», не возьмете ли вы меня как-нибудь с собой?

Священник замолчал, его бледные истрескавшиеся губы дрожали.

– Сальсу?.. – переспросил он. – Хотите сказать, вы… знаете, что это такое?

– Разумеется! – солгал я.

Он снова посмотрел мне прямо в лицо; в это время взгляд его упал на застарелые рубцы у меня на щеках и на лбу, оставшиеся от участия в мензурных фехтовальных боях[49]. Дрогнувшей рукой он потянулся к моему лицу и нежно огладил рытвины шрамов пальцем; эти знаки пролитой в ребячестве крови точно стали тайным пропуском, ибо священник торжественно произнес:

– О да, вас я возьму с собой!

Несколько недель спустя как-то вечером, часов около девяти, ко мне постучались. Я не успел еще крикнуть «войдите», как вошел Падре.

– Я за вами, – произнес он.

– Что вам угодно? – спросил я.

– Вы же сами знаете, – ответил он мне. – Готовы?

Я поднялся на ноги:

– Сию минуту! Могу ли я предложить вам сигару?

– Благодарю вас, не курю.

– А стаканчик вина?

– Сан воспрещает мне угождать животу без меры. Спешите!

Я взял шляпу и последовал за ним вниз по ступеням в лунную ночь. Молча шли мы по улицам – вдоль берегов