Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

И эта, как я говорю, мысль, очевидно, может принимать различные формы и образы. Сам факт осознания этого мной или другим уже является достаточным доказательством. Мысль не знает границ – так что материя не вольна ей препятствовать. Сегодня вдумчивый человек не может игнорировать истины монистического мировоззрения – они, разумеется, относительны, как и любые другие истины. В соответствии с этим взглядом материальные люди ничем не отличаются от всех остальных материальных объектов. Если принять это и если бытие мысли в ее полном значении заставляет постоянно обращаться к самосознанию, можно сделать лишь один вывод, подтверждаемый множеством примеров: мысль способна одухотворять не только людей, но и вообще всю материю, а значит, и цветы, и листья, и ствол померанцевого дерева.

Учение веры, принятое культурными народами, для многих философов заключается лишь в своих начальных словах: «В начале было Слово». И все они запинаются за это и никогда не смогут переступить этот таинственный logos, покуда в один прекрасный день он не откроется в чьей-нибудь голове во всей своей величине…

Но глупо думать, как думают мистики и вообще люди, верующие в такое откровение «логоса», что оно снизойдет внезапно, как молния. Откровение логоса явится – уже является – шаг за шагом, неторопливо, как солнце, выступающее из облаков, эволюционно – как человек из первичной амебы. Акт этот бесконечен; он никогда не закончится, посему никогда не будет претворен. Каждую минуту, всякое мгновение мысль открывается нам более глубокой и грандиозной, чем прежде. Мы постепенно постигаем эту идею; суть, объемлющую собою все.

И вот моему мозгу стала доступна степень понимания, дающаяся лишь немногим. Не воображайте, будто я считаю себя единственным избранным… Я уже говорил вам, доктор: я не верю в оплодотворение лишь одного сознания. Для большинства людей посеянные им в мозг семена гибнут… но у податливых единиц – прорастают и расцветают.

Однажды женщина, названная мною Альциной, усыпала наше ложе лепестками апельсина. Прильнув к моей шее, она прижалась к ней тонкими ноздрями, затрепетавшими от вдоха.

– Мой друг, – деликатно сообщила она, – от тебя исходит густой аромат цветов.

Я рассмеялся тогда, сочтя ее слова за красивую шутку. Но позже понял – она говорила правду. Как-то днем ко мне в комнату зашла хозяйка комнаты, временно снимаемой мной, потянула носом воздух и воскликнула:

– Боже, какой дивный запах! Вы снова принесли померанцевые ветки?

Но в те дни в моей комнате не было ни единого цветка. Я подумал: может, ошибаемся мы оба? Человеческое обоняние – инструмент ненадежный. Но моя охотничья собака не знает ошибок. Ее нюх безупречен.

Я решил проверить. Сначала я научил ее находить спрятанную ветку померанца в саду и в комнате по команде «Ищи цветы!». Прятал я ветку очень тщательно, в самых укромных уголках, – собака неизменно отыскивала ее.

Затем я выждал несколько дней, не внося в комнату ни одного цветка. И однажды утром отправился с собакой к купальне. Выйдя из воды, я скомандовал:

– Али! Апорт! Ищи цветы!

Собака подняла морду, принюхалась и без малейших колебаний устремилась ко мне. Я зашел в кабинку для переодевания, поднес к ее носу свою одежду – возможно, на ней еще держался какой-то запах. Но собака едва взглянула на нее. Она снова принялась обнюхивать меня: разыскиваемый ею аромат исходил от моего тела…

Итак, герр доктор, если подобный казус имел место с собакой, от природы одаренной мощным нюхом, то неудивительно, что и вы допустили ту же ошибку, заподозрив, что я держу у себя цветы. После того как вы вчера вечером вышли от меня, я слышал, как вы приказали служителю тщательно обыскать мою комнату, когда я буду на прогулке, и убрать из нее померанцы. Я не ставлю вам этого в упрек. Вы думали, что я прячу у себя эти цветы, и сочли своим долгом удалить от меня все то, что напоминает мне о моей идее фикс. Но вам не стоило, доктор, отдавать слуге это приказание: он может целыми часами рыться в моей комнате и не найти в ней ни одного цветка. Но если вы после того снова зайдете ко мне, то опять уловите этот запах, ибо он исходит от меня самого.

Однажды мне приснилось, будто я иду в полдень по обширному саду. Прохожу мимо круглого фонтана, мимо полуразрушенных мраморных колонн и ступаю далее по ровным длинным лужайкам. И вот я увидел дерево, сверху донизу сверкавшее красными, как кровь, пылающими померанцами. И я понял тогда, что это дерево – я.

Легкий ветер играл моею листвой, и в бесконечном желании простирал я свои ветви, обремененные плодами. По белой песчаной дорожке шла высокая дама в широком желтом одеянии, чьи глаза источали противоестественный лиловый свет.

Я прошелестел ей своей густой листвой:

– Сорви мои плоды, Альцина!

Она, прекрасно поняв этот язык, воздела белую руку и сорвала ветвь с пятью-шестью золотыми плодами.

Боль была легкая, сладостная. Она-то и пробудила меня.

Я увидел ее рядом: она стояла передо мной на коленях. Ее глаза странно глядели на меня.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Тише! – прошептала она. – Я подслушиваю твои грезы.

Как-то раз после обеда мы переехали на ту сторону Рейна и прошли от Драхенфельса вниз, к монастырю Гейстербах. Среди руин, где гнездились совы, она легла на траву. Я сел рядом с нею; я пил полными глотками аромат цветущей липы, вздымая грудь и широко раскинув руки.

– Да! – сказала она и закрыла глаза, осененные длинными ресницами. – Да, раскинь свои ветки! Как хорошо покоиться здесь, в твоей прохладной тени!

И она стала рассказывать…

О, целые ночи напролет она рассказывала мне. Старинные саги, сказки, истории. При этом она всегда закрывала глаза. Ее тонкие губы приоткрывались, и, как звон серебряных колокольчиков, падали жемчужными каплями слова из ее уст.

– Ты похитил у меня мой пояс! – сказала Флёр-де-Лис своему рыцарю. – Так принеси мне другой, но только достойный меня.

Тогда оседлал белокурый Гриф своего коня и понесся во все страны света, чтобы добыть для своей повелительницы пояс. Он бился с великанами и рыцарями, с ведьмами и чернокнижниками и отвоевал великолепнейший пояс. Но он бросил его в пыль, на колена нищим, и воскликнул, что этакая жалкая тряпка недостойна украшать чресла его дамы. И когда он отнял у могучего Родомонта пояс самой Венеры, он разорвал его в лохмотья и поклялся, что добудет такой пояс, какого не имели и богини. Он убил волшебника Атласа и завладел его