Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Я схватил со стены отточенную до безумства шпагу и ринулся на улицу. Я кричал, требуя вернуть мне письмо. Они отказались, и тогда я полоснул шпагой того, кто сжимал его в руках, прямо по лицу. Конверт весь пропитался кровью, но я, конечно же, подобрал его. Я убежал в свою комнату, заперся и принялся читать. Она писала:

Если ты ценишь меня, то заверши начатое. О, я приду, я приду к тебе, моя любовь. Я найду утешение в твоей прохладной тени и буду нашептывать тебе дивные истории.

Твоя Альцина

Вот и весь сказ, герр доктор. Меня заманили сюда обманом, но теперь я возношу хвалу судьбе за мое заключение. Ушли все волнения, и я вновь обрел прежнее спокойствие в этой поразительной тишине. Я наслаждаюсь здесь сладким ароматом, исходящим от моего тела, и знаю, что мирно дождусь конца. С трудом удается мне писать, герр, пальцы не слушаются – они разжимаются, растопыриваются, словно тонкие ростки на веточке.

Ваше заведение раскинулось в великолепном, необъятном парке. Я гулял там сегодня утром. Он так огромен, так прекрасен. Я верю, доктор, что мои слова проняли вас. Да, я, несомненно, сумел вас убедить… Так вот, когда приблизится час – уже такой близкий! – не пытайтесь обратить вспять то, чему не миновать. На просторном лугу, где журчат переливы, дождусь я конца превращения. Надеюсь, доктор, что вы позаботитесь о моем благополучии и тогда, когда я утрачу людское обличье. Боннский садовник знает, как нужно ухаживать за цитрусовыми, он даст вам инструкции. Я ни в коем случае не хочу увядать; я хочу расти и цвести, чтобы она могла любоваться мной и восхищаться моей красотой.

Она будет вам писать, герр доктор. Вы сразу признаете, какое послание – от нее.

И еще: каждое лето, когда моя крона будет сиять сотней золотых плодов, – герр, будьте любезны, сорвите лучшие из них, сложите в небольшую корзинку и отправьте ей. И пусть в посылку будет вложена записка со стихотворением, однажды услышанным мною на солнечных улочках Гранады:

В саду с померанцами спелыми

Я сорвал плоды – яркими, белыми.

И их сок – кровь густая моя,

Так прими же сей дар от меня,

Но ножом их не режь, умоляю,

В середине мой плод разделяя,

Ты мне сердце распорешь, шутя,

И погибну от этого я.

Перевод с немецкого Г. Шокина

Соус из томатов

Кто дальних стран границы пересек,

Средь видов непривычных видел все

И делится рассказом обо всем —

Того зовут на родине лжецом.

Увы, для маловерного закон —

Лишь то, что осязать способен он…

<…>

Но верят мне иль нет – а все ж глупы

Упреки полной скепсиса толпы.

Ариосто «Неистовый Орландо»,

песнь VII, вступление

В первый раз – пять недель тому назад на корриде, когда черный бык Миуры ранил в руку маленького Квинито, в следующее воскресенье – опять, а также в последующее – на каждой корриде встречал я его. Я сидел внизу, в первом ряду, чтобы делать снимки; его же место, выкупленное по абонементу, находилось рядом с моим. Маленький человечек в шляпе-котелке, в черных одеждах английского пастора – вот кто он был, бледный, безусый, в очках с золотой оправой, с одной примечательной чертой – у него совсем не было ресниц.

Я сразу обратил на него внимание. Когда первый бык поднял на рога гнедую клячу и с нее грузно сверзился рослый пикадор, когда лошаденка с трудом вскочила на ноги и заковыляла с распоротым брюхом, наступая на свои волочившиеся по песку окровавленные внутренности, путаясь в них… тогда я услышал вблизи тихий вздох, отчетливо полный удовлетворения.

Днем мы сидели рядом, но не обменялись ни единым словом. Эффектные игрища бандерильеро[45] его мало интересовали. Но когда эспада вонзал свой клинок в затылок быка и рукоять подобно кресту водружалась над могучими рогами, он хватался руками за перила и подавался вперед. Garrocha[46] – вот что было для него самым главным. Когда кровь фонтаном била из груди лошади или когда чулос[47] ударом кинжала в темя приканчивал смертельно раненное животное, когда разъяренный бык растерзывал на арене лошадиные трупы, зарываясь рогами в их зияющее нутро… тогда этот человек нежно потирал руки.

Однажды я спросил его:

– Вы горячий поклонник боя быков! Полагаю, вас впору величать… афичионадо?[48]

Он кивнул, не проронив ни слова, всем видом давая понять: не мешайте смотреть.

Гранада не так уж велика; вскоре мне довелось узнать его имя. Он был духовником маленькой английской колонии. Его соотечественники постоянно называли его Падре и, по-видимому, считали не вполне нормальным. С ним никто не водил знакомства.

В одну из сред я посетил бой петухов. Проходил он в маленьком амфитеатре в форме круга с возвышающимися рядами скамей. В середине, аккурат под стеклянным просветом, раскинулась арена. Малодушного способна была с ходу отвадить атмосфера, царившая там, – сотканная из телесной вони толпы, ругани и повсеместного харканья.

Вот вынесли пару петухов, похожих на куриц, – им заранее отрезали гребешки и хвосты. Взвесили, опустили на арену, и они тут же, точно одержимые, бросились в атаку. Вихрем закрутились перья; вновь и вновь соперники кидались друг на друга, бились насмерть клювами и шпорами… не издавая ни звука. А кругом человеческий скот – орет, горланит, свистит, делает ставки:

– Ага, желтый белому глаз выдрал!

– Вижу, вижу! И склевал его тут же!

Птичьи головы на давно уже ощипанных докрасна и истерзанных шеях недобро покачивались – таким качаньем змея грозит факиру. Противники ни на миг не отставали друг от друга, пурпур окрасил их перья. Формы уже почти неузнаваемы; птицы кружатся, как две алые юлы. Желтый потерял оба глаза и слепо тыкался по сторонам; клюв увечного белого ежесекундно врубался ему в голову. Наконец он свалился – без сопротивления, без крика боли, позволяя врагу окончить дело. Это не так скоро, минут пять-шесть нужно для этого белому – он сам измучен насмерть ударами шпор и клевками.

Вот они сидят вокруг, мне подобные, хохочут над бессильными ударами победителя, кричат ему и считают клевок за клевком… забавы ради.

Наконец! Тридцать минут – установленная норма –