Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Он пришел к госпоже, поцеловал ее белые ноги и обвил вокруг ее бедер пояс, на коем, словно драгоценные каменья, засияли миллиарды звезд…

– А теперь прочитай мне, что ты написал об орхидеях, – попросила она.

И я прочел ей:

Когда-то был дьявол женщиной,

И звали ее Лилит,

Она много взоров тешила

Красою своих ланит.

И черные кудри падали

Волною на нежный стан,

И сам Боттичелли падок был

На сладкий ее обман.

Гюисманс с Бурже соперничал

Для мира Лилит воспеть,

А мир потакал доверчиво,

Готовясь ее терпеть.

С улыбчивых губ той женщины

Срывалось так мало слов,

Но звать ее дивой вещею

Сам Метерлинк был готов.

А страстный поэт д’Аннунцио

Был с детства верней их всех,

Стихи ей вверяя куцые…

И тем вызывая смех.

Когда же смеялась де́вица,

С ее живописных губ

Срывался, как листик с деревца,

Гадюк ядовитых клуб.

И змей этих дьявол-женщина

На тонкий свой перст мотал,

И ядов вино зловещее

Доил из разверстых жал.

Собрав ту отраву лейкою

В промозглой рассветной мгле,

В сад выползла дьявол змейкою,

Чтоб вверить свой яд земле.

Заклятье прочтя давешнее

Над жиром чернильным почв,

Ждать стала те всходы грешные —

И вот пробежала ночь,

И вот орхидеи адовы

Пробились из почв в рассвет,

Лиловыми серенадами

Разлив лепестковый цвет.

С тех пор та, что всех дороже мне,

Пред зеркалом хорошась,

Нагой выставляясь кожею,

Над страстью моей смеясь,

У зеркала держит россыпью,

С Лилит говоря на «ты»,

Дары орхидей погостные —

Те дьяволовы цветы.

– Воистину, вышло прекрасно, – тихо сказала Альцина.

Да, герр доктор, такова была наша жизнь: сказка, сотканная из лучей солнца. Мы оба вдыхали утраченное прошлое, и из наших поцелуев вырастало неведомое будущее. Все чище звучала гармония наших мечтаний – кристально чисто… Однажды она прервала меня в середине стихотворения. Она сказала:

– Молчи! – И крепко прижала лицо к моей груди.

Я чувствовал, как ее тонкие ноздри трепетали на моем теле. Прошла минута.

Она подняла голову и сказала:

– Тебе нет надобности говорить. Теперь твои мысли благоухают.

Она закрыла глаза – и медленно дочитала мои собственные стихи за меня, до точки.

Порой она брала мою голову в руки и ласкала тонкими пальцами виски, заставляя меня чувствовать, как ее желания проскальзывают в меня, вступают в ласковое обладание моей душой. Как будто сладкая музыка пульсировала в голове, как будто пение танцующих солнечных лучей вдруг стало доступно моему слуху.

Там, где раскинулись зеленые лужайки, где по мраморным ступеням текут хладные струи горного ключа, где покачиваются среди цветов магнолии яркие фазаны, где грезят в своем уединении белые павлины, там стоит одно дерево. Далеко кругом себя раскинуло оно свои ветки; благоуханием весны и любви напоен близ него воздух. Белые цветы есть у него на ветках, и под ними сверкают золотые плоды.

Прекрасная фея покоится в прохладной тени. Она рассказывает дереву сказки, ведь это дерево – ее возлюбленный. Она говорит, а он шелестит листьями и посылает ей с ветром свой аромат – так беседуют они оба.

Так росло во мне познание – медленно, постепенно, как всякое откровение. Это было так естественно, что я не смог бы провести черту между своими состояниями. Те мелкие подробности, только что приведенные вам, герр доктор, выбраны из россыпи им подобных. Чудо дало о себе знать, когда я в первый раз увидел эту женщину… а может, гораздо ранее. Может, уже тогда все было предопределено, когда мне в голову вкрались мысли, что нашли отражение в моих стихах.

Закончится же чудо тогда, когда я буду стоять под открытым небом, в лучах солнца, и цвести белыми цветами, давать золотые плоды. А покамест мой удел – последовательные трансформации, неспешные, но уверенные, сильные, не ведающие никакого сопротивления.

Не только дух, но и тело… разве я не говорил вам, что все мое тело напоено сладким ароматом? Убедитесь же в этом, уважаемый доктор.

Наступили последние ночи. Однажды она сказала мне:

– Я должна вскоре покинуть тебя.

Я не испугался. Каждая секунда, проведенная с нею, была для меня вечностью, и еще должны беспредельную вечность мои счастливые руки обнимать ее.

Я склонился к ней, и она продолжала:

– Ты знаешь, что случится тогда, Астольф?

Я утвердительно кивнул и спросил:

– Куда ты уедешь?

Две слезы упали на ее щеки. Она выпрямилась, и ее глаза засветились, как созвездия ночи над пустынной степью.

– За море, – сказала она, – туда, откуда я пришла. Но я буду тебе писать. А потом, позднее, когда ты расцветешь, когда легкий ветер будет играть твоими ветками, тогда я снова приду к тебе. Приду к тебе, любимый, и буду отдыхать в твоей тени. Буду отдыхать у тебя и грезить вместе с тобой нашими сладчайшими грезами… О, любимый мой… мой, только мой…

И как зеленые путы плюща обвивают ствол и ветки, так обняла меня она. Вот так.

Вы знаете, доктор, что произошло потом? Придя однажды вечером на виллу, я не мог дозвониться. Она уехала. Ее вилла опустела. Я поставил на ноги всю полицию и сыщиков, бегал все дни как сумасшедший. Я наделал тысячу глупостей, но уверяю, доктор, все это естественно для влюбленного, потерявшего возлюбленную из-за неких неведомых прихотей или чар.

Мои друзья-соседи были крайне встревожены моим состоянием, их забота превышала диктуемые приличиями нормы. Они направили моим родителям телеграмму. Вскоре после этого со мной произошел припадок – вы полагаете, что он играет поворотную роль, хотя по мне, это все простое и закономерное следствие накопленного опыта. Друзья, шпионившие за каждым моим шагом после моих вышеупомянутых глупостей, заметили, что я постоянно караулю почтальона. И когда мне приходило письмо – письмо от нее, – они перехватывали послание у доброго почтаря еще на улице; говорили, что вручат, но лично мне не приносили. Теперь я осознаю, что их поступки были продиктованы благими намерениями: они хотели избавить меня от малейшего стимула к нервному возбуждению. Но в тот миг, когда я увидел из окна, как они забирают послание, мир просто померк перед глазами. Мне