Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

вместе с тем ожидаемого чуда. Если бы вы познакомились с Людовико Ариосто, если бы вы прочитали кое-какие героические сказания пятнадцатого века, то прекрасная фея Альцина оказалась бы для вас такой же старой знакомой, как и для меня. Она ловила в свои сети Астольфа и Рюдигера, Рейнольда Монт-Альбанского и рыцаря Баярда, и не только их, но и многих иных героев и паладинов. Всех побежденных ею жертв она превращала в деревья.

Эми положила обе руки мне на плечи и посмотрела на меня.

– Если бы я была Альциной, – сказала она, – хотел бы ты быть моим Астольфом?

Я не сказал ничего, но мои глаза ответили ей.

И тогда она промолвила:

– Пойдем со мной.

Вы – уважаемый психиатр, и я знаю, что вы признанный авторитет. Я встречал ваше имя во всевозможных изданиях. О вас говорят, что вы привнесли в науку новые веяния. Я думаю теперь, что человек – сам по себе, один – никогда не создает так называемой новой мысли. Таковая возникает в одно и то же время в самых разных умах. Тем не менее я питаю надежду, что ваши новые мысли касательно человеческой психики, быть может, совпадут с моими. Это чувство и побуждает меня относиться к вам с таким безграничным доверием.

Мысль лежит в основе всего, так ведь? Она – единственное, что истинно. По-детски наивно будет понимать материю как нечто действительное, ведь все, что я вижу, постигаю и усваиваю своими несовершенными органами восприятия, совсем не такое, каким рисует его истина факта. Водяная капля кажется моим жалким человеческим глазам маленьким прозрачным шариком жидкости. При этом микроскоп, используемый даже детьми для своих забав, демонстрирует, что капля представляет собой арену баталий тьмы микроорганизмов. Это более высокий уровень восприятия, но отнюдь не окончательный. Ведь нет сомнений, что через тысячу лет наши научные приборы, даже самые блестящие и совершенные, будут выглядеть столь же смешно, сколь сегодня воспринимаются инструменты Эскулапа. Таким образом, знания, приобретенные с помощью чудесных научных аппаратов, оказываются не более эффективными, чем те, что получены моими несовершенными чувствами. Материя всегда оказывается иной, чем я ее себе представляю. Полноценное постижение ее природы остается недосягаемым для меня; возможно, что никакой постижимой природы вовсе не существует. Если лить воду на раскаленную плиту, она тут же превращается в пар. Кусок сахара, помещенный в чай, растворяется. Чашка, откуда я пью, разбивается – и на ее месте образуются осколки, но самой чашки уже нет. Если бытие за миг переходит в небытие, то вряд ли его стоит считать бытием. Небытие – истинная сущность материи, а жизнь – лишь кратковременное отрицание этой сущности. Но мысль о капле или кусочке сахара остается вечной: ее нельзя разбить, расплавить или превратить в пар. Следовательно, не больше ли оснований признать действительной именно эту мысль, а не изменчивую и преходящую материю?

Что касается далее нас, людей, уважаемый доктор, то и мы, конечно, такая же материя, как и все окружающее. Всякий химик запросто скажет, на сколько процентов мы состоим из кислорода, на сколько – из азота, водорода и прочего. Но если где-то в нас обнаруживается мысль, какое право имеем мы утверждать, что мыслью обделены иные продукты материи?

Я постоянно употребляю слово «мысль». Это делаю я на том основании, уважаемый доктор, что оно выглядит наиболее подходящим для подразумеваемого мной понятия. Так в разных языках есть разные слова для определения одного и того же явления. Одну и ту же часть лица – рот – итальянец зовет bocca, англичанин – mouth, француз – bouche, а немец – Mund; точно так же и различные науки с искусствами по-особому выражаются об одном и том же предмете. То, что я поименовал мыслью, теософ обозначил бы божьей волей, мистик – душой, врач – сознанием. Вы, герр доктор, полагаю, избрали бы термин «психика». Признайте, это понятие, как его ни переиначь, служит для обозначения чего-то первичного, единственно верного. Но если это безграничное понятие, имеющее все свойства божества, прописанные у теологов, – непреложность, нескончаемость и далее по списку, – реализует себя в нашем мозгу, почему бы ему не проявить себя в иных объектах с тем же успехом? Я запросто могу представить куда более подходящее место для него, чем черепная коробчонка изрядной доли известных мне людей.

Все это, в общем, не есть что-либо новое. Ведь верили же миллиарды во все времена (да и теперь еще верят), что животные тоже имеют душу. Учение Будды, например, признает даже переселение душ. Что же мешает нам продвинуться на шаг вперед и признать душу у ручьев, деревьев, скал, как это делалось – хотя, может, только из эстетически-поэтических соображений – в Древней Элладе? Верую – придет время, когда человеческий разум дойдет до такой степени развития, что познает души иных органических существ.

Я уже говорил вам о моих стихотворных опытах. Я посвящал стихи Эми Стэнхоуп, и об этом полковник выразился с присущей ему прямотой: «умом можно тронуться». Может, это все по делу – не мне судить. Так или иначе, в своих стихах я скромно пытался изобразить при помощи человеческого языка душу представителей растительного мира.

Почему эвкалиптовое дерево порой внушает ваятелю образ обнаженных женских рук, распростертых для страстного объятия? Почему асфоделии невольно напоминают нам о смерти? Почему вистерия – это невинность, а орхидея – дьявольский искус? Потому что в каждом из этих цветов и деревьев живет мысль о подобных вещах.

Неужели вы считаете простым совпадением, что у всех народов мира роза служит символом любви, а фиалка олицетворяет скромность? Существуют ведь сотни маленьких душистых цветов, цветущих так же неброско и так же прячущихся в укромных местах, как фиалка, однако ни один из них не производит на нас сходного впечатления. Сорвав фиалку, мы инстинктивно думаем: до чего же она скромна! Стоит заметить, это странное ощущение исходит вовсе не от того, что мы считаем характерным для данного цветка: не от ее запаха. Если мы возьмем флакон Vera Violetta – духов, чей запах так обманчив, что в темноте мы не сможем отличить его от запаха букета фиалок, – мы никогда не получим тот же эффект.

Так же и чувство, возникающее у человека рядом с цветущим каштаном, вызывающее мысль о всесильной мужественности, никак не связано со всем тем, что сначала привлекает взгляд, – с мощным стволом, широкими листьями и тысячами сверкающих цветов. Следует прийти к убеждению, что все дело – в неуловимом дыхании дерева. Именно это дыхание открывает понимание того,