Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

И тут же другой голос, горячий, отчаянный, зашептал: «Крикни! Крикни, всего-то – и ты спасен! Только одно слово, только ее имя. На кончике твоего языка – вся твоя жизнь. Крикни!»

Франк Браун хватал себя за голову, кусал губы, закрывал глаза – но чувствовал, что это бесполезно. Это должно свершиться. Другого исхода нет. Все мысли его сошлись на одном убийственном слове: «Альрауна».

Ночь молчала. Луна висела в небе, огромная, белая, равнодушная. Белая фигура на крыше шагнула еще раз.

И вдруг тишину разорвал крик. Громкий, протяжный, отчаянный:

– АЛЬРАУНА!

Франк вздрогнул, открыл глаза. Руки лунатички разом опустились. Она обернулась, вздрогнула. И за ней он увидел другую фигуру – всю в черном, вылезающую из слухового окна. Руки ее раскрылись, словно для объятия.

И еще раз – отчаянный, предсмертный крик:

– АЛЬРАУНА!

Больше Франк Браун ничего не видел. Все застлал густой туман. Он услышал только глухой удар – и сразу за ним другой. И еще один крик. Только один.

Если бы Фройстхайм не поддержал его, он упал бы. Но он сделал над собой последнее усилие. Он вырвался из рук старика и в несколько прыжков очутился у дома.

Она лежала на земле. Он наклонился, приложил ухо к груди. Сердце билось – слабо, едва слышно.

– Жива, жива, – прошептал он. Коснулся губами ее бледного лба – и увидел кровь на локонах. Много крови. Он посмотрел в сторону, где старый конюх осматривал Фриду Гонтрам; увидел, как Фройстхайм покачал головой и с трудом поднялся.

– У нее сломана шея, – сказал старик. – Плохо дело, – бормотал он. – Колени разбиты… как неудачно она упала…

Но Франку не было дела до Фриды. Альрауна жива – только это имело значение.

– Помоги, – позвал он старика. – Отнесем ее в дом.

Он осторожно приподнял ее плечи. Она открыла глаза. Пустые, невидящие.

– Иду, иду… – прошептала она.

Голова девушки откинулась назад, и на одно мгновение Франк увидел ее глаза – уже не в этот мир смотрящие, видящие что-то, чего здесь нет. Ему показалось, что сказала она еще одно-единственное слово – галеотто, может быть, или маскотта, адресуя их то ли ему, то ли тому, другому, из дерева, который сгорел в камине. Какая разница? Важно было только то, что рука ее вдруг обмякла и упала. И дыхание оборвалось. Его идея изжила себя; эксперимент подошел к концу.

И тогда дикий крик вырвался из груди Франка Брауна – крик, отразившийся эхом от стен дома, улетевший в сад, в парк, в ночь:

– АЛЬРАУНА! ЭТО Я! Я ВИНОВАТ!

Но старик Фройстхайм покачал головой.

– Нет, – сказал он глухо. – Это крикнула фройляйн Гонтрам. Оба раза…

Франк замер. Потом дико захохотал:

– Но разве я, я сам… разве я не хотел того же?

Старик нахмурил брови. Мрачная тень скользнула по его лицу.

– Вообще-то, этого я хотел, – пробормотал он.

* * *

Со всех сторон сбежались слуги со свечами и с фонарями. Двор наполнился шумом, говором, криком. Шатаясь, как пьяный, Франк двигался к дому, опираясь о плечо старика.

– Знаешь, – тихо говорил он, – мне пора ехать домой к матери, она давно ждет меня.

И взор его блуждал.

Тесис

Позднее лето – розы подымают головки свои на стеблях, мальвы рассыпают свои мягкие краски: бледную – желтую, лиловую – и мягкую, розовую.

Когда ты постучалась ко мне, дорогая подруга моя, стояла юная весна. Когда ты вошла в узкую дверь моих снов, ласточки смеялись, нарциссы цвели, лазурны и добры были глаза твои, и дни твои напоминали тяжелые гроздья светло-синих глициний – они падали вниз, на мягкий ковер: ноги мои скользили легко по аллеям, залитым весенним солнцем…

Но вот пала ночь, и из моря всплыл вечный грех. Он пришел с юга, из края долгих пустынь. Он коснулся тебя своим тлетворным дыханием – и, горячая, вся дрожа, ты тогда проснулась. Счастливая всяким грехом, полным яда, ты пила мою кровь и так ликовала, так громко кричала – от страшной муки и от безумного наслаждения разом. В звериные когти превратились твои розовые ноготки, в острые клыки обратились твои белые зубки, и выменем проститутки сделалась твоя нежная маленькая грудь. Яростными змеями стали золотые кудри твои, а из глаз, ловящих свет сапфиров моих милых золотых Будд, забили молнии, что своим жаром распаляли ликующее безумие…

Но вдруг в озере моей души выросли золотые лотосы – простерли широкие листья по зеркальной воде, закрыли собою пучину. И серебристые слезы, роняемые тучей, лежали, точно крупные жемчужины, на зеленых листьях, сверкая на солнце подобно ограненным лунным камням. Где остывали нерастаявшие снега в сени тихих акаций, там дождь пролил свою ядовитую желчь – и там внял я, подруга моя, великой красе целомудренного греха, и понял я те страсти, что обуревали святых.

Я сидел перед зеркалом и лакал из него избыток греха твоего, когда дремала в летний полдень ты, моя подруга, – в одной только тонкой шелковой сорочке на белой простыне.

Другою ты становилась, белокурая моя приятельница, когда солнце потешалось над садом моим, и совсем преображалась – когда солнце тонуло в море, когда из-за кущ тихо выползали ночные туманы. О, дикая грешная спутница моих жарких ночей, я и при свете яркого дня в твоей нагой красоте угадывал все грехи грядущей ночи.

В том зеркале прочел я тайну – в старом зеркале в золотой оправе, перевидавшем столько любовных игр в большой комнате в замке Сан-Констанцо!.. В том зеркале прочел я тайну, подняв глаза от книги твоего тела: порочнее всего – тот целомудренный грех, что присущ невинности.

Не станешь же отрицать, дорогая подруга, что есть существа – не люди, не звери, а диковины, рождающиеся от темного наслаждения абсурдными мыслями…

Ты прекрасно знаешь, услада моя, как хорош закон. Хороши все наши правила и нормы, благо происходят они свыше – от величия Божия. И хорош тот человек, кто всецело их приемлет, проходя жизненный путь в смирении и терпении, истинно послушный нашему доброму Богу. Дети же сатаны непочтительные персты свои налагают на скрижали вечных законов.

Зло помогает им, оно – могучий владыка, вольный творить по собственной гордой воле, вопреки всяческому естеству. Творения зла возносятся до небес… и все же надолго там не задерживаются – падают, низвергаются и под обломками дерзкого замысла хоронят и того, кто их измыслил…

Я написал эту книгу для тебя, сестра. Я сам разбередил старые раны, смешал выступившую из них темную кровь с яркой