Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Зачем она вернулась? – сердилась она. – Я не хочу ее здесь видеть! Мне никто не нужен, кроме тебя.

– Оставь, – пытался успокоить он ее. – Кому она мешает? Она все время прячется, точно призрак или домовой. Ее почти не видно.

– Знаю я, как она прячется! Когда меня нет, она все время с тобой. Я бы не советовала ей шутить со мной.

– Ты что-то задумала, – насторожился он.

– Я? Ничего. Разве ты забыл? Мне ничего не нужно задумывать – у меня все делается само собой.

– Да, – сказал он тихо. – Я знаю. Вокруг тебя сам воздух пропитан отравой.

– А кто велит ей дышать со мной одним воздухом? Я велела ей убраться навсегда. А ты выхлопотал ей двухмесячный отпуск. Сам виноват!

– Пойми, иначе бы она утопилась.

– Тем лучше, – рассмеялась Альрауна.

– Мало тебе смертей? – В голосе его зазвенел металл. – Княгиня умерла от удара.

– Туда ей и дорога.

Он вспыхнул, схватил ее за руку.

– Ты ведьма! – закричал он. – Ведьма без сердца! Таких сжигали на костре!

Она посмотрела на него насмешливо, почти ласково.

– Не ты ли хочешь собрать для этого костра веточки, мой милый?

– Да, я! Я бросил в землю зерно, и из него вырос ужасный анчар. Я же и выполю его с корнем!

– Что ж, приступай, – улыбнулась она. – Я жду.

Он оттолкнул ее, сжал кулак.

– О, какой же ты грозный! – В ее голосе звучало неподдельное восхищение. – Знаешь, Франк, таким ты мне положительно нравишься.

В ее словах, в каждом жесте было столько кошачьей грации, детской шаловливости и женской прелести, что он невольно улыбнулся. И рука его разжалась сама собой.

* * *

Как-то ночью он проснулся в ее комнате. Серебряный подсвечник на камине почти не давал света – огарки оплавились, помещение тонуло в полумраке. Первое, что бросилось в глаза, – деревянный человечек, болтавшийся под потолком.

«Если он упадет мне на голову, – подумал Франк, поддаваясь забавной, практически детской паранойе, – мне несдобровать. Надо бы убрать его когда-нибудь».

Он поискал глазами Альрауну и нашел ее в противоположном углу. Она сидела на полу, что-то шептала, выписывала пальцами в воздухе странные знаки. В руках у нее были череп матери и позвонки отца – она бросала кости.

– На двух выпало девять, еще на двух – семь, итого – шестнадцать, – прошептала она. Вновь собрала костяные кубики в чашу из черепа, легонько встряхнула ее. – Шесть на двух и пять еще на двух – одиннадцать…

– Чем ты занята? – спросил он.

Она обернулась, ничуть не испугавшись.

– Играю. Не спалось, вот и играю – кости бросаю.

– На что?

Она скользнула к нему, как змейка, прильнула, зашептала в самое ухо:

– На будущее. На то, что случится с тобой и с Фридой Гонтрам.

– И что же? – Голос его сел.

Она забарабанила пальцами по спинке кровати.

– Фрида умрет. Должна умереть.

– Когда?

– Не знаю. Но скоро. Очень скоро.

Дрожь пробежала по его телу. Он сделал усилие, чтобы не выдать себя.

– А я?.. Как же я?

– Ты как раз прервал меня, когда я гадала на тебя. Хочешь, погадаю?

– Нет! – закричал он. – Не хочу!

В эту минуту в коридоре послышались осторожные шаги. Кто-то скользнул мимо двери. Франк вскочил, подбежал, затаил дыхание, прислушался. Шаги удалялись. Потом кто-то стал подниматься по лестнице наверх – так же осторожно, крадучись. Как только все стихло, Альрауна разразилась хохотом.

– Испугался? Жаль ее?

– Кого? – Он еще не понимал. – Кто это был?

– Конечно, Фрида Гонтрам. Но ты рано всполошился, благородный рыцарь. Она еще жива.

Он перевел дыхание, отошел от двери.

– Принеси вина. В горле пересохло.

Она проворно сбегала в соседнюю комнату, принесла бутыль бургундского, до краев наполнила бокалы.

– Фрида все бродит, – говорила она, наливая. – Бродит день и ночь. Нет ей ни сна, ни отдыха.

Он не слушал. Выпил залпом, попросил еще.

– Нужно жажду запить, – сказал он, сам не понимая, что говорит.

– Хочешь, я буду поить тебя? – предложила ему Альрауна. Нежно, но твердо прижав его голову к мягким подушкам, она опустилась рядом с ним, преклонив колени. Она отпила из бокала, набрала полный рот вина – а потом склонилась к нему, сдавила с двух сторон челюсть, растворила ему губы, стала вливать в них вино – понемногу за раз, будто он делал маленькие глотки. Вино вызвало у Франка опьянение, но еще сильнее его околдовали прикосновения ее уст, что несли ему это сладкое забвение.

* * *

Был жаркий полдень. Они сидели на мраморных ступеньках бассейна и любовались золотыми рыбками.

– Сходи ко мне в комнату, – сказала она. – Принеси удочку. За туалетным столом, налево.

– Что за блажь! – воскликнул он. – Ловить золотых рыбок? Чем они тебе помешали?

– Иди, – повторила она спокойно.

Он пожал плечами, но пошел. Нашел удочку, осмотрел, усмехнулся.

«С этим она немного наловит», – подумал было он, но мысль тотчас переменилась, и он нахмурился. «Наловит… Да разве ей нужна удочка? Она истребит их одним взглядом». Он уже шагнул к двери – и вдруг остановился. Шальная мысль вдруг осенила его – прошила насквозь, точно молния.

«Да, – повторил он про себя. – Да, я так и сделаю».

Отбросив удочку в сторону, он поднял глаза к потолку – туда, где висел в люльке из проволок и веревочек деревянный человечек-мандрагора. Недобро улыбаясь, Франк пропел в адрес старой игрушки:

– Мы пойдем с тобой в суд, я тебя засужу! – Взобравшись на кровать с ногами, даже не сняв обуви, он изловчился – и сорвал мандрагору. – И не смей отпираться, мы должны расквитаться, потому что все утро я без дела сижу…

Набросав в камин мятой бумаги, он поджег ее и положил человечка в середину.

Усевшись на пол, Франк стал наблюдать за сожжением. Бумага прогорела до серого пепла – а деревянная фигурка осталась. Почернела разве что, закоптилась! И вдруг Франку показалось, что человечек оскалил зубы и скорчил гримасу – гримасу дядюшки Якова. И из всех углов послышалось злорадное хихиканье.

Он вскочил, схватил со стола нож и достал человечка из камина. Твердый материал с трудом поддавался лезвию. Сначала летели только тонкие стружки, но Франк напрягал силы, резал, резал не останавливаясь. Пальцы стер в кровь, по лицу катился пот, но фигурка уменьшалась – кусочек за кусочком.

Когда от нее осталась едва ли треть, он набросал в камин груду газет, сверху положил остатки человечка, облил все розовым маслом и одеколоном, прикрыл стружками и поджег.

Бумага вспыхнула ярким пламенем. Огонь охватил обструганного человечка со всех сторон.