Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Что ты делаешь?! – раздался за спиной хриплый крик.

Франк обернулся. В дверях стояла Альрауна. Лицо ее исказил ужас.

Он лезвием ножа затолкал остатки мандрагоры глубже в огонь и вскочил. Глаза его горели безумным блеском.

– Я покончил с ним, – сказал он.

Она закрыла лицо руками.

– С ним… и со мной… – простонала она и вдруг схватилась за грудь. – О, как же мне больно!

Но Франк не слушал. Не глядя на нее, он выбежал из комнаты.

Через час они были вместе. И он снова вдыхал ядовитую отраву ее ласк.

Она говорила правду: он был ее учителем. Это он водил ее по саду любви – по самым глухим тропинкам, в стороне от больших дорог, которыми шествуют все. Но там, где он останавливался перед густой, почти непроходимой чащей, она, смеясь, пробиралась вперед. Там, где перед ним разверзалась пропасть, пугавшая своей глубиной, она скользила дальше. Ни перед чем не останавливалась, ничего не боялась. И не осталось в грешном саду страстей ни одного ядовитого бутона, не раскрывшегося для нее, по ее веленью.

От Франка Брауна Альрауна узнала, сколь сладким бывает опьянение любви. Но чем больше она пьянела, тем ненасытнее становилась ее жажда.

В эту лунную ночь он долго не мог заснуть – усталый, разбитый, но неспособный найти покой. Лежал и наблюдал, как она мечется во сне, стонет, как всегда в полнолуние.

Около полуночи Альрауна вдруг встала, подошла к окну, чуть постояла, вернулась. Франк видел сквозь прикрытые веки, как она наклонилась над ним и долго-долго глядела на него странными, неподвижными глазами. Он тоже не двигался. Застыл. Ждал.

Постояв у постели, она метнулась к столу, что-то схватила, вернулась.

Опять замерла, прислушиваясь к его дыханию.

Вдруг он почувствовал: по коже скользнуло что-то холодное, острое.

«Нож, – мелькнуло в голове. – Сейчас ударит».

И – странное дело: он не хотел сопротивляться. Не хотел даже двигаться. Ему вдруг стало спокойно и хорошо. Пусть. Будь что будет.

Он стал ждать удара в сердце. Но удара не последовало. Она резала медленно, легко. Не слишком давя на лезвие – углубляя его ровно настолько, чтобы выступила жаркая кровь. Слыша ее учащенное дыхание, он слегка приоткрыл глаза, взглянул. Губы ее были слегка приотворены, между влажно блестящими зубами жадно двигался кончик языка. Ее маленькие белые груди часто вздымались, и в неподвижных зеленых глазах горел дикий пламень.

Несколько секунд – как целая вечность! Вдруг она бросилась ему на грудь, припала губами к ранам и стала жадно пить.

Франк лежал неподвижно. Он чувствовал, как кровь приливает к сердцу. А она пила, пила – казалось, этому не будет конца.

Насытилась, наконец. Оторвала от него голову. Щеки ее горели, лицо и лоб были в мелких каплях крови. Она погладила нежным пальчиком источник своей услады, взглянула на Франка с улыбкой, повернулась и отошла к окну. Что-то тянуло ее туда. Она приставила стул, встала на него, занесла ногу на подоконник, залитый лунным светом. Потом, словно решившись, спрыгнула со стула и, не оглядываясь, скользнула к двери.

– Иду, иду, – срывалось с ее губ.

Отворив дверь, Альрауна вышла.

Франк прислушался к шагам. Потом встал, оделся и направился к своей комнате. Ему нужен был отдых. Он так хотел побыть хоть немного без нее.

Проходя через сени, он услышал шаги и спрятался в углу. Но это оказалась не Альрауна, а Фрида, в траурном черном платье, с зажженной свечой в руке. Бледная, с блуждающими глазами. Ее черты исказило почти до неузнаваемости странное внутреннее напряжение; жесткие носогубные складки прорезались куда яснее, чем прежде, вся переносица была сморщена, губы сомкнулись в тонкую белесую линию.

«Она помешалась, – подумал он. – Помешалась, как и я».

Какое-то мгновение он думал заговорить с ней, обсудить, возможно ли… возможно ли что-то изменить… но покачал головой:

– Нет-нет, это не поможет.

Она преграждала ему путь к его комнате, так что он решил перебраться в библиотеку и улечься на тамошнем диванчике. Крадучись, спустился он по лестнице, подошел к входу в дом, отодвинул засов и снял цепочку. Тихо выскользнул наружу – и двинулся дальше по двору.

Стальные ворота были распахнуты, как днем, и это удивило Франка. Он прошел в них, выглянул на дорогу. В глубоких тенях скрывалась ниша святого, более светлая, чем обычно, ибо так ярко сиял белый камень! У ног его покоилось множество цветов, где-то пять-шесть лампадок горело между ними. Франку показалось, будто эти огоньки – вечные огни, как звал их верующий люд, – вознамерились посоперничать с луной, побороть и преломить ее лучи.

– Жалкие лампадки, – пробормотал он.

Но и такую эфемерную помощь он готов был принять – хоть такую, но все ж защиту от непостижимых сил свирепой природы. Он чувствовал себя уверенно здесь, близ святого, в раскрашенной тени, спасенной от лунного безумия, близ теплого, рукотворного света. Он поднял глаза, вгляделся в жесткие черты каменной статуи – и показалось ему, будто они ожили в нетвердом сиянии лампадок; показалось, будто святой вытянулся, гордо глядя туда, где горит светило ночи.

И тогда Франк запел – тихо, как много лет назад, но горячо, почти истово:

Возле речки мелкой да тоненькой

Повстречал меня Иоанн святой.

Любовь горячую отвадил от глаз,

От возгорания сердце спас,

И исчез, как свет свечки умершей,

Только запах оставив речной

По себе…

Допев, Франк развернулся, снова прошел через ворота, ступил во двор. На каменной скамье перед конюшней сидел старый кучер Фройстхайм. Увидев Франка, он сделал ему какой-то неясный знак, показал рукой наверх. Франк поспешил к нему.

– В чем дело, старина? – спросил он тихо.

Старик молчал. Он поднял курительную трубку, ткнул чубуком в сторону крыши.

– Что? Что там?

И вдруг Франк увидел.

По отвесной крыше дома спокойно и уверенно шагала белая фигура – Альрауна!

Глаза ее были широко раскрыты и смотрели вверх, на луну. Губы шевелились, руки тянулись вперед. Словно она хотела что-то сказать, что-то сделать.

Твердыми шагами спускалась она по отвесу вниз. Вот уже у края. Еще секунда – и роковое свершится. Она упадет. Не может не упасть.

Ужас сковал его. Рот сам собой раскрылся…

«Альрауна!..» – хотелось крикнуть ему. Хотелось предостеречь, удержать.

Но внутренний голос, холодный и ясный, остановил: нельзя. Она спит. Потому-то и шагает так уверенно. Лунатики не падают – пока спят. Но стоит крикнуть –