Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Ну, довольно с тебя, – сказала она, – дай мне поохотиться.

Он передал ей ружье, показал, как нужно заряжать, заставил раза два выстрелить в дерево.

– Ладно, теперь показывай свое искусство. – Он поднял курок. – Видишь, вот как это делается! И всегда дуло книзу, а не вверх.

Неподалеку от речки он увидел белочку, прыгающую по траве. Альрауна хотела сейчас же выстрелить, но он посоветовал подкрасться еще на несколько шагов.

– Ну вот, теперь стреляй.

Раздался выстрел. Белочка удивленно оглянулась, в несколько прыжков очутилась на дереве и исчезла в густых ветвях. Так же неудачен был и второй выстрел, и третий. Или она стреляла слишком далеко, или подходила слишком близко – и тогда зверьки спасались бегством раньше, чем она успевала выстрелить.

– Противные создания! – сердилась она. – Почему это они от тебя не убегают?

Он смеялся от души. Эта ребяческая досада доставляла ему немало удовольствия.

– Не убегают от меня, вероятно, потому, что хотят мне доставить удовольствие. – И чтобы утешить ее, прибавил: – Ты слишком громко скрипишь своими кожаными гетрами. Но, погоди, мы уж своего добьемся.

Когда они уже почти подходили к дому, он увидел на акации белку.

– Стой! – тихо сказал он. – Я зайду с другой стороны и сгоню ее, она побежит в твою сторону, тогда и стреляй.

Чтобы не испугать белку, он сделал порядочный круг, пробрался сквозь кусты и, остановившись против дерева, на котором сидела белка, свистнул. Другого дерева вблизи не было – и зверек, спрыгнув на землю, пустился через кусты прямо к тому месту, где стояла Альрауна.

Франк выждал, но выстрела не последовало. Тогда, сделав тот же круг, Франк Браун вернулся к ней. Он увидел, что Альрауна стоит наготове с ружьем в руках и не сводит глаз с кустов. А слева, в ветвях орешника, беззаботно играет белка.

– Что ж ты? – тихо сказал он. – Налево, наверху!

Она обернулась на его голос, видимо желая ему что-то сказать, но ровно в это время раздался выстрел – и он почувствовал жгучую боль в левом боку.

Она отчаянно вскрикнула, швырнула в сторону ружье и бросилась к нему, сорвала с него кимоно, чтобы осмотреть рану. Нагнув голову, он увидел, что он, собственно говоря, не ранен, а задет пулей. Там, где она прошла, виднелась длинная царапина, и если из нее и вытекла кровь, то совсем немного.

– Черт возьми! – засмеялся он. – А ведь пуля-то прошла над самым сердцем.

Альрауна еле стояла на ногах, была бледна, дрожала всем телом.

Он поддерживал ее за талию, успокаивал, приговаривал:

– Но ведь это пустяки, совершенные пустяки. Мы промоем, приложим какой-нибудь мази – и все пройдет.

Но она не могла успокоиться.

– Над самым сердцем, над самым сердцем, – повторяла она.

Вдруг она обеими руками схватилась за голову и побежала к дому. В глазах ее стоял ужас.

Глава семнадцатая

Альрауна уходит

Вслед за ней и он направился к дому. Он прошел в свою комнату, промыл рану, перевязал ее. Вспомнив о неудачном охотничьем дебюте Альрауны, он улыбнулся.

«Этому искусству ей придется еще поучиться, – подумал он, – надо потренировать попадание в мишень». Вдруг ему вспомнилось выражение ее глаз в ту минуту, когда она убежала. Можно было подумать, что она совершила преступление. А между тем ведь это простая случайность. И к тому же все благополучно окончилось.

Но если это случайность, то почему она так ужаснулась? В том-то и дело, что она увидела в этом не оплошность, а роковую предопределенность.

Несомненно, это так. Вот почему она так ужаснулась, вот почему пришла в отчаяние и убежала. В его глазах она увидала свое отражение, и ей страшно стало самой себя. Страшно стало тех цветов смерти, которые она сеет повсюду на своем пути.

Давно ли маленький адвокат Манассе предупреждал его, веля уезжать, пока еще не поздно? Разве Альрауна не говорила ему то же самое, когда советовала отбыть? И разве ее волшебные чары не действуют на него так же, как на всех других? Дядя в насмешку ему оставил бумаги, не имеющие никакой цены. И что же? На участке акционерной компании оказалась золотоносная жила. Альрауна приносила богатства, но она же несла смерть.

Вдруг пришла ему мысль, от которой он вздрогнул: а что, если?.. Он снял повязку и еще раз осмотрел рану.

Да, пуля прошла над самым сердцем. Если он спасся, то лишь благодаря маленькому повороту, когда указывал ей на белку. Иначе…

Но нет, умирать он еще не хотел. Хотя бы ради матери. Или даже и так – ради самого себя. Так много лет он учился жить. Теперь наконец он овладел этим великим искусством, и оно давало ему больше, чем тысячам других людей. Полной жизнью живет он теперь – и берет от земли все радости, какие только можно. И в таком-то расцвете – умереть?

«Судьба бережет меня, – думал Франк, – бережет и предупреждает. Это важнее, чем ироничные полунамеки Манассе, чем все его сравнения меня с мухой, ее – с пауком… Но, как ни крути, надо спасаться, пока не поздно».

Он вытащил из-за шкафа чемодан и начал укладываться.

Как заканчивал Яков тен Бринкен, обращаясь к нему, свою последнюю страницу?

«Испытай свою удачу. Даже жалко, что меня уже не будет, когда наступит твой черед, – ох, и посмотрел бы я на тебя».

Франк покачал головой. На этот раз он не доставит удовольствия любезному дяде Якову. Он собрал ботинки, принялся за белье – отложил сорочку и костюм, отобранные в качестве дорожных. Оглядываясь, что остается еще уложить, Франк заметил свое голубое кимоно, перекинутое через стул. Подойдя, он внимательно осмотрел проделанную в ткани пулей прореху.

«Надо оставить, – подумал он. – На память Альрауне. Пусть она присовокупит его к другим своим трофеям».

Вдруг он услышал позади себя вздох и обернулся.

Посреди комнаты стояла Альрауна в тонком шелковом пеньюаре и смотрела на него широко открытыми глазами.

– Ты укладываешься, – сказала она, – ты уезжаешь?.. Я так и думала.

Что-то сдавило ему горло.

Он ответил не сразу.

– Да, – сказал он наконец, – я еду.

Она ничего не сказала и молча опустилась в кресло. Ему оставалось только уложить мелкие вещи со стола.

– Ну вот, теперь я совершенно готов, – произнес он, стараясь придать голосу как можно больше твердости.

И, подойдя к ней, подал руку.

Она не протянула свою руку в ответ, даже не пошевелилась и, сидя со стиснутыми губами, упорно молчала. Только глаза ее умоляли: не уезжай, не покидай меня, останься со мной.

– Альрауна, –