Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

цветнику, где красовались розы. Срывал самые пышные из них и направлялся после к искусственному пруду, где высились зеленые лиственницы и серебристые ели. Альрауна была уже там – вся в черных шелках. Свесив свои босые ноги в воду, она крошила хлеб и бросала его золотым рыбкам. Взяв у него розы, она искусно сплетала из них венок и украшала им свою голову. Сбрасывая шелковый плащ и оставаясь в легком утреннем белом пеньюаре, она напоминала здесь, у воды, наяду.

Они почти не разговаривали. Но она вздрагивала, когда его пальцы слегка касались ее шеи, чувствовала близость его дыхания. Медленно снимала она с себя последнее одеяние и клала его на бронзовых русалок. Шесть наяд, таких же легких, как она, были размещены по окружности. Каждая из них держала в руках кувшин или урну, и оттуда лилась в пруд вода. В пруду копошились раки, омары, водяные змеи. Посредине красовалась фигура тритона, трубящего в рог. Вокруг него морские чудовища исторгали в воздух высокие струи фонтана.

– Пойдем, мой ненаглядный, – говорила она.

Они входили в воду, очень студеную, и он слегка дрожал. Губы его синели, по всему телу пробегали мурашки, приходилось быстро плескаться и все время двигаться, чтобы согреть немного кровь и привыкнуть к холоду. Зато Альрауна была в своей среде. Она чувствовала себя в воде так же хорошо, несмотря на холод, как угри и омары; прыгала и скакала, как лягушка.

– Открой все краны! – шаловливо кричала она.

Он повернул вентиль – и у берега, возле мраморной статуи Галатеи, встрепенулась вода. Сначала легкая рябь, потом волны поднялись выше, выше, и вот уже пышный квартет серебряных каскадов обрушился вниз, сверкая на утреннем солнце мириадами брызг.

Она вошла в воду и встала под этот живой, сверкающий свод – стройная, нежная, словно сотканная из света и пены. У нее было безупречное тело, как будто высеченное из паросского мрамора с теплым, чуть желтоватым оттенком. И только на ногах – странные розовые линии, тонкие шрамы, похожие на следы от ножа.

«Эти линии погубили доктора Петерсена», – подумал Франк Браун.

– О чем ты? – спросила она, перехватив его взгляд.

– Я думаю о том, что ты – Мелюзина, – ответил он. – Посмотри на наяд и русалок – у них нет ног. У них длинный чешуйчатый хвост и вовсе нет души. Но говорят, они могут полюбить смертного. Рыбака или рыцаря. Любят так сильно, что выходят из своей холодной стихии на землю. Идут к старой колдунье или волшебнику, тот варит им страшные зелья – и они его пьют. А потом колдун берет острый нож и режет их. Им жутко больно и боязно – но Мелюзина готова стерпеть что угодно ради любви. Она никогда не пожалуется и ни за что не заплачет. И когда она приходит в себя – хвоста у нее уже нет, вместо него – прекрасные человеческие ноги. И лишь следы от ножа искусного врача выдают, что что-то не так…

– Но все равно она остается русалкой? – спросила Альрауна. – Даже с человеческими ногами? И души у нее по-прежнему нет?

– Нет, – сказал он. – Душу волшебник дать не может. Но про русалок говорят еще кое-что.

– Что? – она подплыла ближе.

– Мелюзина обладает страшной силой лишь до тех пор, пока ее никто не познал. Но когда она опьяняется поцелуями любимого, когда теряет свою невинность на ложе своего избранника – вся ее магия пропадает. Она больше не приносит ни счастья, ни богатства. Но и черное горе не ходит за ней по пятам – с этого дня она становится простой смертной.

– Если бы так было в жизни, – прошептала она одними губами.

Она сорвала с головы белый венок, подплыла к тритонам и фавнам, к наядам и русалкам, высеченным из камня, и бросила в них цветы.

– Возьмите же, сестры! – засмеялась она. – Я теперь – дитя земли.

* * *

Великолепная резная кровать с пологом украшала спальню Альрауны. Каждая ножка представляла собой витую колонку, поддерживавшую чашу с золотым пламенем. Бока были испещрены сценами из мифологии: Омфала и подступивший к ней Геркулес, Персей в объятиях Андромеды, Гефест, ловящий в свои сети Ареса и Афродиту, гроздья дикого винограда, голуби и крылатые кони. Эту кровать привезла когда-то из Лиона мадемуазель де Монтион, ставшая женой прадеда Франка Брауна.

Франк застал Альрауну стоящей на стуле у изголовья – с тяжелыми клещами в руках.

– Что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Подожди, сейчас будет готово, – засмеялась она.

Она колотила по золотому амуру, что висел над изголовьем с колчаном и стрелами. Выбила один гвоздь, за ним – другой. Наконец, сорвав развенчанного божка с места, столько десятков лет занимаемого им, она проворно соскочила, полезла в шкаф. Оттуда она достала деревянного человечка-мандрагору, снова влезла на стул; водворив деревянную фигурку под потолком при помощи искусной махинации из веревочек и проволоки, Альрауна долго любовалась своим новым божком.

– Нравится?

– Зачем он здесь? – спросил Франк.

– Здесь ему самое место. Золотой амур – мещанская пошлость. Он мне противен. А вот Галеотто… – Она мечтательно прикрыла глаза. – Пусть будет здесь.

– Как ты его назвала?

– Галеотто. Разве не он соединил нас?[39] Так пусть висит тут, пусть смотрит на наши ночи.

* * *

Иногда они ездили верхом – вечерами, а то и ночью, при луне. Ездили к Семи горам, в Роландзек[40], и дальше, вдоль Рейна. Однажды у подножия Драхенфельса они заметили белую ослицу – хозяева отдавали ее для прогулок в горы. Франк купил ее. Совсем молодое животное, белое, как свежевыпавший снег. Ее звали Бьянкой. Они попробовали вести ее на веревке позади лошадей, но ослица уперлась передними ногами, как заправский мул, – и ни с места. Пришлось искать другой способ. Купили пакет сахару, сняли веревку и пустили Бьянку на свободу. Франк бросал позади себя один кусок за другим – и ослица бежала за ними, не отставая, обнюхивая их гетры в надежде на новое лакомство.

Старый Фройстхайм вынул трубку изо рта, как только они подъехали к дому, смачно сплюнул и улыбнулся беззубым ртом.

– Осел, – прошамкал он. – Новый осел. Тридцать лет у нас в конюшне не было осла. Помните, молодой господин, как я учил вас ездить на старом гнедом Ионафане?

Он притащил пучок молодой моркови, протянул животному, погладил по косматой спине.

– Как звать-то?

– Бьянка, – ответил Франк. – Это девочка.

– Пойдем, Бьянка, – закивал старик. – Хорошо тебе у нас будет, подружимся. Вот что, молодой господин, – обратился он вдруг к Франку, как бы что-то вспомнив, –