Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Франк удивленно посмотрел на нее:

– Почему?

– Потому что… потому что это лучше для тебя, а может быть, и для меня. Но не во мне дело. Я знаю прекрасно, как работает мой порок: теперь я его отлично осознаю, я просвещена. И, полагаю, как дела шли до сих пор, так они и пойдут впредь – с тем лишь отличием, что отныне я не буду слабой. Я буду видеть все и понимать, куда легче нанести удар. Теперь, когда я посвящена во все, для меня нет сомнения, что следующим от моих чар падешь ты. Потому-то и будет лучше, если ты уедешь.

– Разве ты так уверена в себе? – спросил он.

– А разве я не имею на это оснований?

Он пожал плечами.

– Может быть. Не знаю. Но объясни мне: почему бы тебе хотелось пощадить меня?

– Потому что я люблю тебя, – тихо сказала она. – Ты относился ко мне хорошо.

– А разве другие относились к тебе плохо?

– Нет. Но мне это было безразлично. Все они любили меня. А ты – нет. Еще нет.

Она подошла к письменному столу и, взяв оттуда открытку, подала ему:

– Это от твоей матери, – сказала она. – Я думала, что это мне, и прочла. Твоя мать больна и очень просит тебя приехать.

Франк взял письмо, прочитал его. Он понимал, что обе они правы – и что оставаться здесь глупо. И вот, может быть, именно поэтому что-то, какое-то ребяческое упрямство, подзадоривало его крикнуть: «А вот не уеду же, не уеду!»

– Что ты решил? – спросила Альрауна.

Он сделал над собой усилие и твердо произнес:

– Решаю ехать!

Франк Браун пристально смотрел на Альрауну, чутко следил за каждым движением ее лица. Ему хватило бы небольшого движения губ, легкого вздоха, чего-нибудь, что выдало бы ее сожаление. Но она оставалась спокойна, серьезна – ни признака волнения не было на застывшей маске, заменявшей ей лицо. Это задело его, оскорбило и покоробило… и показалось своеобразным вызовом. Он еще плотнее сжал губы. «Нет, просто так я отсюда не уеду», – подумал он.

А она в это время, подавая ему руку, говорила:

– Ну что ж, хорошо… Раз ты уезжаешь, то нам надо проститься. И если ты ничего не имеешь против, то я поцелую тебя.

– О, нет-нет, Альрауна, не делай этого! – вырвалось у него.

– Почему? – спросила она абсолютно тем же тоном, каким он за несколько минут до того задал этот вопрос.

– Ты мне симпатична, – сказал он. – Ты была добра ко мне сегодня. Много розовых губ целовал мой рот – и все они побледнели. Теперь же… теперь же пришла твоя очередь. И потому лучше не целуй меня! – Он, по сути, вернул ей ее же слова – и она сочла, что это умысел, уловка, издевка, скорее всего. Ее сердце вспыхнуло.

Они стали друг против друга в позе врагов. В ее холодных, стальных глазах не видно было боязни – скорее они горели вызовом. Но не меньше уверенности содержалось в его студеной ухмылке насмешника. Судьбы их стояли на перепутье; их орудия, острые и мощные, были готовы к бою. Ей предстояло решить. Ее отказ означал бы его триумф и ее падение – он ушел бы тогда без сожаления. Согласие же сулило неистовую схватку. Она осознавала это, так же как и он. Конечно, этот сценарий обозначился уже в первую их встречу, но пока что – пунктирными, прерывистыми линиями. Это было начало, обмен первыми ударами, и еще теплилась надежда на то, что поединка не будет, что противоборствующие стороны просто мирно разойдутся по своим углам. Но вот-вот будет объявлена битва до победного финала: или она, или он. И ведь именно он бросил вызов…

И Альрауна, конечно же, приняла его.

– Я не страшусь, – заявила она. Франк застыл, но усмешка на его губах стала ярче. Он ощутил всю серьезность момента.

– Я желаю тебя поцеловать, – повторила она.

– Будь осторожна, – ответил он. – Ибо я тоже тебя поцелую.

Она выдержала его пронзительный взгляд.

– Да, – сказала она. – Но дело в том, – прибавила она с улыбкой, – что ты слишком для меня велик. Присядь!

– Нет, – рассмеялся он, – у меня есть идея получше. – Он приблизился к просторному дивану, прилег и положил голову на подушку. Раскинул руки, закрыв глаза.

– Ну, Альрауна, подходи, – позвал он.

Она подошла и опустилась на колени у изголовья. Ее взгляд, полный несвойственной ей нерешительности, никак не мог задержаться на нем – но вдруг девушка бросилась к нему, схватила его голову и прижалась своими губами к его.

Он не обнял ее, его руки оставались неподвижны. Однако пальцы нервно сжались в кулаки. Он ощутил ее язык, почувствовал легкий укус…

– Целуй, – прошептал он, – целуй.

Перед его внутренним взором расстилался кровавый туман. Он услышал жуткий хохот тайного советника, увидел огромные, устрашающие глаза фрау Гонтрам, когда та упрашивала юного Манассе раскрыть тайну Альрауны. Услышал он и смех обеих подружек невесты, Ольги и Фриды, и надтреснутый, но по-прежнему чарующий голос мадам де Вер-де-Вер, исполнявшей «Les Papillons»; увидел молодого гусарского поручика, внимательно слушавшего адвоката, увидел Карла Монена, смахивавшего тряпицей пыль с деревянной фигурки…

– Целуй, – шептал он.

Ему привиделись Аманда, мать Альрауны с огненно-красными волосами и белым, крепким телом, пронизанным синими венами, и Нериссен, ее отец, в момент казни – такой, какую тайный советник описал в своем журнале. Он увидел роды – старик и его ассистент-врач помогают ребенку появиться на свет…

– Целуй, – умолял он, – целуй.

Он пил ее лобзания – пил горячую кровь собственных губ, которые она искусала, – и сознательно погружался в это опьянение, словно в пенное вино, во мглу восточных ядов…

– Отпусти меня. – Собственный голос прозвучал хрипло; чужим, незнакомым тоном. – Отпусти… Ты не понимаешь, что творишь.

Она не ответила. Только кудри ее, тяжелые, пахнущие ночью и чем-то терпким, еще крепче прижались к его лбу, и поцелуи – жаркие, неистовые – посыпались градом, заметая последние следы сопротивления. Мысли, еще недавно четкие, рассогласовывались, падали и сгорали в красной мгле. Рушились плотины, возведенные годами, воспитанием, волей. И хлынуло – вздулось и запенилось красное море, море крови, море Диониса. Менады грозно взмахнули тирсами[38], священное вино ударило в голову, затуманило взор, сорвало покровы.

– Нет, целуй же! – закричал он уже куда более знакомым голосом. – Целуй!

И вдруг – пустота. Она разжала объятия, отстранилась. Отодвинулась, словно волна, которая, достигнув берега, уходит обратно в море, оставляя на песке лишь холодную пену.

Он