Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

у меня в деревне трое внучат, знаете, дети сапожника, моя дочь за ним замужем, по воскресеньям они приходят ко мне в гости. Так вот, не разрешит ли ваша милость чуточку покатать их иногда на ослице? Только здесь, во дворе?

Франк кивнул, но не успел ответить – Альрауна опередила его:

– Старик, а почему ты справляешься у него? Это мое животное – мне его подарили. Но я разрешаю. Катай детей – даже по саду, когда нас нет дома.

Старый кучер посмотрел на нее с полунедоверием, полуудивлением, пробормотал что-то невнятное и повел ослицу в стойло. Показал ей лошадей, коров с теленком, собак – двух умных шпицев, старую дворняжку и юркого фокстерьера. Завел в хлев, где огромная йоркширская свинья кормила девятерых поросят. Показал коз и кур. Бьянка жевала морковь и послушно шла за ним. Казалось, ей здесь нравилось.

Часто после обеда из дому раздавался звонкий голосок:

– Бьянка! Бьянка!

Старый кучер открывал стойло, и ослица легкой рысью бежала в сад. По дороге она останавливалась, щипала сочные листья, валялась в высоком клевере, потом снова бежала на зов – искать хозяйку.

Та лежала с Франком Брауном на лужайке под большим буком. Стола не было – они прямо на траве расстилали белую скатерть. На ней – фрукты, конфеты, лакомства, повсюду разбросаны розы. И бутылки вина, конечно же. Бьянка фыркала на них – икру и устриц она ненавидела, от паштетов презрительно отворачивалась. Но пирожные ослица ела, да и розы не отказывалась пожевать.

– Раздень меня, – говорила Альрауна. И он возился с петельками и крючками на ее одежде, расстегивал кнопки.

Обнаженная, она садилась на ослицу, ехала верхом на белоснежной спине, слегка касаясь косматой гривы. Медленно, шагом, по лужайке, Браун шел рядом, положив руку на голову животного. Бьянка была умной: она гордилась стройной всадницей на своей спине. Она ходила легкой, будто бархатной, поступью.

Там, где кончались высадки георгинов, узкая тропинка проходила мимо питавшего озеро ручья. Они не шли по мостику – осторожно, шаг за шагом, пробиралась Бьянка поверх прозрачной воды, с тихим незлобивым любопытством косилась на зеленых лягушек, знай себе прыгавших с берега. Франк вел животное мимо кустов малины, срывал красные ягоды, делился с Альрауной.

Дальше, обсаженная густыми ильмами, расстилалась большая лужайка, усеянная гвоздикой. Ее обустроил его дед для Готфрида Кинкеля, своего близкого друга, любившего эти цветы. Каждую неделю до самой смерти он посылал поэту большие букеты. Маленькие гвоздики – сотни тысяч, куда ни кинь взгляд. Серебром отливали цветы на закате, зеленью – их длинные узкие листья. Серебристая поляна горела в косых лучах солнца.

Бьянка осторожно несла белоснежную девушку, осмотрительно ступая по серебристому морю, с каждой легкой волной ветра целовавшему ее ноги. Франк стоял поодаль и смотрел вслед – упиваясь красками, светом, этим видением.

Альрауна порой подъезжала к нему.

– Хорошо ли тебе, любимый мой? – спрашивала она.

– Хорошо, – отвечал он серьезно. – Очень хорошо. Покатайся еще.

– Я рада, – улыбалась она, гладила умное животное по ушам и ехала дальше, ехала неспешно, медленно-медленно, по серебру, сиявшему в вечерней заре.

* * *

– Над чем ты смеешься? – спросила Альрауна.

Они сидели на террасе за завтраком. Франк просматривал почту. Манассе писал об акциях Бурбергских рудников. «Вы читали, наверное, в газетах о золотых россыпях в Верхнем Эйфеле, – писал адвокат. – Они найдены во владениях Бурбергского общества. Я, правда, сомневаюсь, окупит ли золото издержки по обработке. Тем не менее бумаги, еще месяц назад не имевшие никакой цены, быстро пошли в рост. Сегодня директор банка Баллер сообщил, что они взвинтили цену на 214 %. Поэтому я передал ваши акции одному знакомому и просил продать. Он сделает это завтра – может быть, завтра они будут стоить еще больше».

Он протянул письмо Альрауне.

– Об этом дядюшка Яков не прознал, – усмехнулся он. – Иначе не завещал бы нам этих акций.

Она взяла письмо, прочла внимательно, от начала до конца. Потом опустила руки и уставилась в пространство. Лицо ее стало белым, как воск.

– Что с тобой?

– Нет, – медленно сказала она. – Он знал. Он знал прекрасно. – Она перевела на него взгляд. – Если хочешь нажить много денег – не продавай. Они там найдут еще золото. Твои акции поднимутся гораздо выше.

– Слишком поздно, – пожал он плечами. – Скорее всего, уже проданы. Впрочем… ты так уверена?

– Уверена? – она горько усмехнулась. – Конечно, уверена.

Она уронила голову на стол и зарыдала – громко, навзрыд, как ребенок.

– Опять… опять то же самое…

Он встал, обнял ее.

– Перестань. Выкинь эту чушь из головы. Пойдем купаться – вода остудит голову и смоет все плохие мысли. Поговори там с русалками – они подтвердят: Мелюзина приносит горе только до той поры, пока не поцеловала возлюбленного.

Она оттолкнула его, вскочила, подошла вплотную, впилась взглядом в его глаза.

– Я люблю тебя! – выкрикнула она. – Да, люблю! Но это неправда! Волшебство не исчезло! Я не Мелюзина! Я не дитя воды! Я – из земли! Меня создала ночь!

И она разразилась не то хохотом, не то рыданиями – он не мог ясно разобрать.

Тогда он схватил ее в свои сильные объятия, как ребенка, понес через сад к бассейну. Но она оборонялась, сопротивлялась, царапала его и кусала. Однако он смеялся и, не обращая внимания на ее крики, бросил ее, как она была, в бассейн. После того он открыл краны, и опять красивыми струями брызнули каскады. В холодной воде Альрауна опомнилась, стала так же смеяться, как он. Но, выйдя из воды, она испугалась, увидев у него на шее и на лице кровь.

– Это я тебя оцарапала или укусила, когда оборонялась?

И губами она стала осушать сочащуюся из царапин кровь.

Он принес ей из дому другое платье, чтобы переодеться.

Назад они возвращались, держась за руки, и она шептала:

– За все благодарю тебя, милый!

* * *

Они лежали под большим буком, страдая от жары. Спешными и изнуряющими были их ласки, объятия, сладкими – сны. Над цветами и травами их луговой идиллии грозила вот-вот разразиться буря. Пожар потух, пожравший сам себя. Из пепла восставало новое, дикое чувство, и оно никому из них не нравилось, жестокое и неуживчивое. Они глядели друг на друга во власти этого чувства – и понимали, что рождены быть друг другу врагами.

Отвратительными казались ему ее поцелуи, насыщенные ядовитой слюной; а ранки и царапины от ее ногтей и зубов болели, жгли, опухали.

«Она отравит меня, как при своем появлении на свет отравила доктора Петерсена», – думал Франк Браун.