Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Целуй… – повторил он тихо, почти жалобно.

Глаза ее смотрели тускло, стеклянно. Грудь тяжело вздымалась, но в лице не было ни страсти, ни нежности – только какая-то отрешенность, словно она смотрела на него откуда-то издалека, из другого мира. Она медленно покачала головой.

Нет.

Это «нет» ударило его, как пощечина. Как вызов. Как оскорбление.

Он вскочил.

– Тогда я буду целовать тебя! – крик вырвался из груди, дикий, почти звериный.

Он подхватил ее на руки – легкую, безвольную, покорную – и бросил на диван. Опустился перед ней на колени – туда, где только что стояла она, где еще сохранялось тепло ее тела.

– Закрой глаза… – прошептал он.

Она послушно смежила веки. И он наклонился над ней.

Поцелуи… Какими они были? Сладкими, как мед с Гимета, нежными, как звуки арфы в летнюю ночь, когда ветер едва касается струн. И дикими, жестокими, как зимние штормы над Баренцевым морем, когда волны с ревом разбиваются о скалы. Пламенными, как дыхание Везувия, несущее гибель Помпее. Влекущими, как водоворот Мальштрема, откуда никому нет возврата.

Она чувствовала, как рушится все – решительно все. Стены, возводимые годами, в одно мгновение пали! Защита, казавшаяся несокрушимой, рассыпалась в прах. Альрауна, так привыкшая сбрасывать с края попасти других, сама летела куда-то вниз – и не хотела для себя спасения.

Вспыхнул огонь. Жадные языки взметнулись к самому небу, лизнули облака, зажгли алтари – при них она словно оказалась и жрицей, и жертвой. Факелы осветили все – тайное, постыдное, запретное, – и не было больше тьмы, не было убежища.

Она обняла его, прижала к груди так крепко, словно хотела вобрать в себя, сделать частью своего тела, своего духа, своего дыхания.

– Я вся горю… – прошептала она одними губами. – Я сгораю.

Он сорвал с нее одежду. Ткань послушно разошлась, обнажая тело, трепетное, живое, – и не было больше ни «я», ни «ты», ни Альрауны, ни Франка – было только пламя.

* * *

Солнце стояло высоко, когда она открыла глаза.

Она лежала обнаженная. И не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыться. Не было стыда – было только удивление: неужели это случилось? Неужели это с ней?

Она повернула голову и увидела его. Он сидел рядом, смотрел на нее.

И спросила:

– Ты сегодня уедешь?

Вопрос прозвучал просто, буднично. Словно речь шла о погоде или о том, подавать ли завтрак.

– Ты хочешь, чтобы я уехал? – спросил он.

Она помолчала. Где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, шевельнулся страх. Страх того, что она сейчас скажет. Но слова уже рвались наружу, и она не могла, не хотела их сдерживать.

– Останься, – прошептала она.

Пауза.

– Останься.

Глава шестнадцатая

Альрауна в парке

Франк хотел ответить матери на письмо на следующий же день, но отложил. Прошла неделя, прошел месяц, а ответ все еще не был написан. Он проводил теперь целые дни в парке, как случалось тогда, когда он приезжал мальчиком на каникулы в Лендених. Если он не прятался от солнца в беседку, то лежал под развесистым кедром, чей росток кто-нибудь из его благочестивых предков привез сюда из Ливана. Или сидел на берегу ручейка в тени плакучей ивы.

В это лето парк принадлежал исключительно им – ему и Альрауне. Они не разрешали появляться там никому из слуг. Днем ли, ночью ли – вход был закрыт для всех. Даже для садовников; всех их командировали в город – заняться садами при сдававшихся внаем виллах, унаследованных фройляйн тен Бринкен. Арендаторы несказанно обрадовались – такое внимание владелицы немало удивило их.

Из посторонних вход в парк дозволялся одной лишь Фриде. Она не знала наверняка, что между ними произошло, но кое о чем догадывалась, и ее взгляды красноречиво об этом свидетельствовали. Издали только завидев Франка, она враз поворачивала в другую аллею. И все-таки, несколько раз в день, она шла ему навстречу, чаще тогда, когда он был вместе с Альрауной.

– Шут бы ее побрал! – вырвалось однажды у Франка. – Хоть бы ее уже унесло куда-нибудь!

– Она стесняет тебя? – спросила Альрауна.

– А тебя разве нет?

– Я ее просто не замечаю.

В этот вечер он встретился с Фридой неподалеку от кедра. Увидев его, она поднялась со скамьи, чтобы уйти. Но при этом она бросила на него взгляд, полный ненависти. Франк догнал ее.

– Что это значит, Фрида? – удивился он.

– Ничего. Вы можете быть довольны: скоро я освобожу вас от своего присутствия.

– Да в чем же, наконец, дело?

– Да в том, что я должна отсюда уехать навсегда, – ответила она дрожащим голосом. – Альрауна заявила мне, что вы этого желаете.

Лицо ее выражало отчаяние. Франку стало ее жаль.

– Погодите, Фрида, – сказал он, – я потолкую с ней.

Он поспешил в дом и скоро вернулся.

– Мы обсудили с Альрауной этот вопрос, – начал он. – Нет надобности, чтобы вы уезжали навсегда. Но, Фрида, согласитесь, что мы действуем друг другу на нервы, вы уж на меня не сердитесь. Поэтому лучше будет, если вы уедете на какое-то время. Поезжайте к брату в Давос, погостите у больного – это будет очень кстати – и через два месяца возвращайтесь!

Она слушала его и не верила.

– Только на два месяца? Правда?

– Конечно, правда. Зачем мне лгать вам?

Лицо ее светилось радостью. Она схватила его руку и крепко пожала ее.

– Очень, очень вам благодарна!

Она собралась уже уходить, но вдруг вспомнила что-то и остановилась.

– Да, вот еще что, доктор. Альрауна дала мне утром чек на дорожные расходы, но я разорвала его, так как… ну, словом, разорвала его. А между тем деньги мне понадобятся. К ней я обращаться не хотела бы, чтобы избежать расспросов. Вот почему я прошу: не дадите ли мне на дорогу денег?

– О, конечно-конечно! С превеликим удовольствием. Разрешите лишь узнать, зачем вы разорвали чек?

Она смутилась.

– Потому что… потому что… если бы мне пришлось уехать отсюда навсегда, то деньги мне не понадобились бы…

– Что вы хотите этим сказать, Фрида? Если бы вам пришлось уехать отсюда навсегда, то что вы намерены были сделать?

– Что? То, что хотела сделать Ольга… Но вы уж поверьте мне, доктор, – прибавила она твердо, – что я сделала бы это удачнее, чем она. Прощайте!

Она кивнула ему – и торопливыми шагами направилась к дому, затерявшись среди стволов берез.

* * *

С восходом солнца он выходил в кимоно из своей комнаты. Шел в сад, к