Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Ваше сиятельство слишком любезны.

Пауза затянулась.

– Ну? – спросила княгиня.

– Ну? – тем же тоном ответила Альрауна.

– Я жду!

– Я тоже…

Княгиня нервно заерзала на диване. Пружины жалобно скрипели под ее тяжестью. Стиснутая корсетом, она едва дышала.

– Вам жарко, княгиня, – заметила Альрауна, – не угодно ли воды?

Княгиня сделала вид, что не расслышала.

– Я бы хотела знать, что ты намерена делать? – спросила она.

– Ничего.

Не расслышала княгиня или не поняла этого простого ответа – неизвестно; но она удивленно оглянулась, как будто искала чего-то глазами. Франк поспешил налить ей стакан воды. Она жадно выпила и быстрыми шагами направилась к Альрауне. Лицо ее вздулось от гнева. «Сейчас она лопнет», – подумал Франк.

У Альрауны, в свою очередь, не дрогнул на лице ни один мускул, и стояла она все в той же высокомерной позе.

– Что же мне передать от вас Фриде? – насмешливо спросила она.

– Скажи ей, чтобы она не осмеливалась показываться мне на глаза! Она такая же… такая же испорченная, распущенная дрянь… как и ты!

Тяжело дыша, княгиня искала выражений, искала выхода своему гневу. Вдруг взгляд ее упал на выдвинутый ящик письменного стола, где она увидела жемчужное ожерелье, подаренное ею в день крестин Альрауны, – прелестное ожерелье с жемчугом, вплетенным в красные волосы матери. Выражение торжества и ненависти разлилось по лицу княгини. Она выхватила украшение из ящика.

– Тебе известно, что это? – закричала она.

– Нет, – ответила Альрауна, – я вижу эту вещь в первый раз.

– А! Значит, старый хрыч скрыл ее от тебя? Похоже на него! Это – мой подарок тебе на зубок.

– Merci[36]. Жемчуг довольно красив… Но настоящий ли он?

– Он такой же настоящий, как и волосы, отрезанные моей рукой у твоей матери.

Альрауна взвесила ожерелье на руках и стала рассматривать его с видом знатока.

– У моей матери были, оказывается, очень красивые волосы, – заметила она.

Княгиня подбоченилась, как прачка, собирающаяся сводить счеты с товаркой. Лицо ее искривилось злой улыбкой. Теперь настала ее очередь торжествовать.

– Да, – сказала она, – у твоей матери были очень красивые волосы. Такие красивые, что мужчины бегали за ней стаями. Но она была не спесива. И не особенно-то дорога… ха-ха-ха… Она не спрашивала с них за свои услуги больше одного талера!

Альрауна при этих словах пошатнулась от неожиданности. От ее лица сразу отлила вся кровь. Но замешательство ее продолжалось несколько секунд, не больше. И уже опять стояла она в той же высокомерной позе, и опять насмешливая улыбка скользила по ее лицу.

– Княгиня, вы стареете и впадаете в детство. Оттого и мелете всякий вздор.

– Я, значит, старею и впадаю в детство! Болтаю вздор!.. – И слова полились из уст ее стремительно и безудержно, быстрым грязным потоком, вульгарно, экспрессивно, без оглядки на выражения. Запах чужого грязного белья, казалось, опьянял княгиню, приводил ее в бурный экстаз. Она рассказала Альрауне все. И то, что ее мать была уличная, продажная женщина самого низкого сорта. И то, что ее отец – преступник, вздернутый на виселице. Вот кто ее родители. И даже не родители, потому что она – грязный плод грязного опыта грязнейшего старикашки. Она, княгиня, присутствовала и все видела. Из этого опыта и родилась Альрауна – дочь убийцы и проститутки!..

В библиотеке воцарилась мертвая тишина.

Насладившись своим торжеством, княгиня вышла, хлопнув дверьми, – вся из себя торжествующая, словно скинувшая десяток лет. В коридоре послышались ее громкие шаги. Еще одна дверь хлопнула – входная, – и затем все смолкло.

Тишина воцарилась в большой библиотечной зале.

Альрауна сидела неподвижно, чуть бледнее обычного. Пальцы ее нервно перебирали жемчужное колье, губы подрагивали. Наконец она встала.

– Глупая женщина, – прошептала она.

Сделав несколько шагов к двери и замерев, девушка резко повернулась к кузену:

– То, что она сказала, – правда, Франк Браун?

С минуту он колебался, затем – поднялся, выпрямив спину:

– Да. Думаю, что правда.

Он подошел к столу, вынул книгу в кожаном переплете, протянул ей.

– Прочти это! – сказал он.

Она молча взяла книгу и направилась к двери.

– Возьми и это! – окликнул он ее.

И подал чашку, сделанную из черепа матери, и кости – из позвонков отца.

Глава пятнадцатая

Франк Браун идет ва-банк

В этот вечер Альрауна не вышла к обеду, велела только Фриде принести наверх чашку чая и печенья. Франк ждал, что она сойдет вниз, хоть на несколько минут после обеда. Не дождавшись, он прошел в библиотеку и разложил бумаги. Чтение их, однако, не лезло ему в голову, и он решил отправиться в город – повидаться с Манассе, а кстати и навестить некоторых старых знакомых. Предварительно он достал из ящика все памятные вещи – деревянного человечка-мандрагору, шелковый шнур, фрагмент того, что обвивал шею профессора перед смертью, простреленную записку с трилистником из кармана графа Герольдингена. Все это он завернул в бумагу, завязал, скрепил сургучом и послал Альрауне. Записки он не приложил никакой, считая всякие пояснения излишними: ведь из гроссбуха советника тен Бринкена, помеченного ее инициалами, она и без того узнает все нужное.

Шофер ждал у крыльца.

В маленьком винном погребке на Мюнстерской площади, как Браун и предполагал, сидел Манассе. Рядом с ним, сгорбившись над бокалом, помещался Станислав Шехт. Франк подсел к ним, заказал вина и включился в разговор, тут же перешедший на дела.

Они обсудили процессы, разобрали все pro et contra[37]. Пару сомнительных дел, где еще возможно было выторговать сносные условия, порешили передать советнику юстиции Гонтраму. Остальные Манассе брался вытянуть сам. В ряде исков Франк предложил пойти на мировую, но Манассе даже слушать не захотел.

– Никаких уступок! – отрезал он тоном, не терпящим возражений. – Пусть даже все требования противников ясны как день и справедливы до последнего пфеннига!

Франк знал эту черту. Манассе был самым честным юристом при земельном суде – клиентам всегда резал правду – матку в глаза, в суде не лгал, хотя и умел вовремя промолчать. Но к уступкам он относился как к личному оскорблению. Сама идея просто признать чужую правоту прежде, чем тебя к этому принудит приговор, казалась ему предательством профессии.

– Но это же лишние расходы, – заметил Франк.

– И пусть! – рявкнул адвокат. – Что значат расходы при таких суммах? Я уже говорил вам: невозможного нет. Всегда есть шанс.

– Юридически – быть может. – Франк покачал головой. – Но…

Он не договорил. Бесполезно. Для Манассе суд и право означали одно и то же. Что суд постановил, то и есть право. Сегодня оно