Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Временные душеприказчики разводили руками: они обещали помочь, но в границах, дозволенных законом. А закон связывал руки советнику юстиции Гонтраму так же крепко, как и председателю опекунского совета.

Выход, и единственный, придумал Манассе. Фройляйн тен Бринкен нужно объявить совершеннолетней. Тогда она сможет распоряжаться состоянием и исполнить моральный долг отца перед разоренными вкладчиками. Ради этой-то надежды директора в последние месяцы вкладывали в умирающий банк собственные гроши. Две недели назад они чудом погасили панику, едва не спровоцировавшую бунт. Повторить этот подвиг было уже не под силу.

Но Альрауна лишь качала головой. Она выслушала делегацию банкиров с ледяной вежливостью, улыбнулась и сказала коротко:

– Нет-нет. Зачем мне становиться совершеннолетней? – Она изрекла это, с какой-то дурашливой придирчивостью разглядывая свои ногти. – Мне и так хорошо. И с какой стати я должна отдавать свои деньги банку, меня не касающемуся?

Председатель опекунского совета заливался соловьем. Вопрос чести ее покойного отца! Весь город знает, что его спекуляции привели банк к краху. Долг любящей дочери – спасти его имя от позора!

Альрауна расхохоталась ему в лицо. Звонко, весело, будто он удачнейше пошутил.

– Его доброе имя! Неплохо сказано, да! – Она резко повернулась к Манассе, скромно сидевшему в углу. – А вы что скажете, адвокат?

Манассе вжался в кресло и только пыхтел, как старый еж.

– Так и думала, что вы со мной согласны, – усмехнулась она. – Я не дам ни гроша.

Советник коммерции Лютцман, красный и потный, пустил в ход последний козырь – жалость. Княгиня Волконская, старый друг дома! Бедные вдовы, сироты, ремесленники, что несли в этот банк свои нажитые непосильным трудом деньги! Неужели у нее не дрогнет сердце?

– Зачем же они несли их в столь сомнительный банк? – Альрауна наклонила голову, изображая искреннее недоумение. – Если я захочу подать милостыню, я всегда найду, кому ее подать. И, уверяю вас, найду более достойных претендентов. – Ее логика была прозрачна и неумолима, как лезвие гильотины. – Я слишком хорошо знала отца, – сказала она. – Все те, кто вел с ним дела, едва ли лучше его самого.

Директор банка, седой, измученный человек, предпринял последнюю попытку. Речь ведь не о милостыне! Если она поможет, банк, вероятно, устоит. Нужно лишь пережить этот месяц. Ее деньги вернутся к ней. Все до последнего пфеннига. С процентами.

Она перевела взгляд на советника юстиции, сидевшего с каменным лицом.

– Герр судья, – голос ее был сладок, как патока, – есть ли в этом деле риск? Да или нет?

Он не мог солгать. Риск есть. Он обязан предупредить ее. Но если советовать чисто по-человечески, она должна…

Альрауна поднялась, оборвав его на полуслове.

– Значит, риск есть, господа? Я не желаю рисковать. Я не желаю никого спасать. И у меня нет ни малейшего желания делать добрые дела. – Она поклонилась и выплыла из комнаты, оставив их сидеть с открытыми ртами.

Но банк не сдавался. Борьба продолжалась. И новая надежда затеплилась, когда советник юстиции сообщил, что в город прибыл Франк Браун, законный опекун фройляйн тен Бринкен. Члены правления тотчас связались с ним и назначили экстренное заседание на ближайшие дни.

Франк Браун понял: уехать быстро не удастся. Он сел писать письмо матери.

* * *

Старая женщина получила его конверт за утренним чаем. Она прочла письмо не спеша, бережно сложила и спрятала в большую черную шкатулку, где уже лежала целая жизнь – все его письма, все открытки, все телеграммы из дальних стран. В долгие зимние вечера, когда дом затихал, она открывала шкатулку и читала их вслух своей старой собачке, единственной слушательнице, никогда не перебивавшей.

Сейчас она вышла на балкон. Внизу, в саду, огромный каштан стоял весь в белом пламени цветов. Дальше, за оградой, белели цветущие вишни монастырского сада, и среди них, как тени, неслышно скользили монахини в темных одеждах.

Она долго смотрела на эту слепящую, цветущую, безмолвную весну.

«Когда же ты приедешь, мой мальчик?» – подумала она, и рука ее машинально погладила морду собаки, прильнувшей к коленям.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

КНЯГИНЯ ВОЛКОНСКАЯ ПРОСВЕЩАЕТ АЛЬРАУНУ

Советник юстиции Гонтрам отправил княгине Волконской, проходившей курс лечения в Наухайме, подробное письмо, где изложил все без прикрас. Потребовалось время и помощь дочери Фриды, чтобы до нее дошел истинный масштаб катастрофы.

Сначала она рассмеялась – нервно, недоверчиво. Потом застыла, вглядываясь в лицо дочери. А затем закричала. Закричала так, что сбежалась прислуга. Она рыдала, размазывая тушь по щекам, и, когда вошла Фрида, кинулась к ней на шею с воплями:

– Дитя мое, бедное мое дитя! Мы нищие! Все погибло!

Гнев ее полноводным потоком обрушился на голову покойного профессора. Она не стеснялась в выражениях, сыпля такими ругательствами, что Фрида поморщилась.

– Не так все страшно, – попыталась урезонить ее дочь. – У вас еще остается вилла в Бонне, замок на Рейне, проценты с венгерских виноградников. И потом, Ольга получает русскую ренту…

– На это невозможно жить! – взвизгнула княгиня. – Разве что умереть с голоду!

– Тогда надо попытаться уговорить Альрауну, – осторожно заметила Фрида. – Папа считает, что это единственный выход.

– Твой отец – козел! – заорала княгиня, багровея. – Старый мошенник! Он заодно с профессором всегда был, эти двое вместе нас обкрадывали! Это он познакомил меня с этим уродом!

Она заявила, что все мужчины – подлецы и мерзавцы и она не встречала ни одного порядочного.

– Взять хотя бы мужа Ольги, этого очаровательного графа Абранта! Вот разве он не спустил все ее приданое на уличных девок и кафешантаны? И теперь сбежал с цирковой наездницей, как только профессор прикрыл лавочку!

– Значит, профессор все-таки сделал доброе дело, – сухо заметила Фрида.

– Доброе дело? – взвилась княгиня. – Какая разница, кто именно украл наши деньги? Они оба свиньи!

И все же она согласилась – попытаться уговорить Альрауну стоит. Она сама поедет! Но Фрида и Ольга в один голос заявили, что это безумие. Княгиня весьма несдержанна, она только все испортит и получит такой же отказ, как члены правления банка.

– Тут нужна тонкая дипломатия, – заявила Фрида. – Увы, придется нам считаться с капризами этой девчонки. И лучше будет, если поеду я.

Ольга немедленно возразила:

– Если уж ехать, то мне!

Старая княгиня попыталась настоять на своем, но Фрида отрезала: ее курс лечения нельзя прерывать, волнения вредны. И старшая Волконская сдалась.

Подруги решили ехать вместе. Княгиня осталась на курорте, но бездействовать она не могла. Она отправилась к католическому священнику и заказала сто месс за упокой души тайного советника. По-христиански. А поскольку