Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

А лапки у котейки

Белей седых снегов,

Да вот у самой шейки —

Шесть шерстяных комков,

И капельки повисли

На кончиках усов.

Тут не зови ищейку —

Тут приговор готов!

Пастушка рассердилась,

Поняв, что за дела,

Вся раскраснелась, взвилась…

И стукнула кота!

– Какие страсти, – усмехнулся он. – Откуда эта детская садистская песенка?

– Из монастыря, – ответила она. – Ее пели сестры божьи.

– Надо же, какие нравы сейчас в монастырях! – Он усмехнулся. – Кто б мог подумать. Ну, пой тогда до конца, маленькая кузина.

Но она вскочила со стула:

– А нечего больше петь! Коту конец – и песенке конец тоже.

– Не совсем так, – возразил он. – Твои набожные монахини испугались выговора… и из-за них ты так и не узнала, как милая пастушка тяготилась от своего тяжкого греха! Ну-ка, подхватывай мелодию – а я расскажу тебе, что было с ней дальше.

Она вернулась к роялю, заиграла, а он запел:

На исповедь пастушка

К священнику пошла,

«Отец, я согрешила —

Прикончила кота!»

Сказал священник строго:

«Дурны твои дела!

Но не спрошу я много —

Ты молода, мила,

Хочу, чтоб в искупленье

Меня ты обняла!»

Пастушка вся зарделась

И прыгнула к попу,

Да прямо на колени:

«Конечно, обниму!

Мне покаянье в радость

За груз моих грехов,

Ах, видно, надо чаще

Пристукивать котов!»

– И это все? – уточнила она.

– О да, целиком и полностью! – Он рассмеялся. – Как тебе такая мораль, Альрауна? – Впервые он назвал ее по имени, и это так поразило ее, что она даже не уделила должного внимания вопросу и ответила равнодушно:

– Мораль недурна.

– Не правда ли? Из нее вытекает, что маленькие девочки не убивают безнаказанно своих питомцев.

Он стоял прямо перед ней – выше ее почти на две головы, – и ей приходилось смотреть снизу вверх, чтобы поймать его взгляд. Она думала, как много они значат – эти никчемные тридцать сантиметров! А еще ей вдруг захотелось облачиться в мужской наряд – ее юбки дают слишком мало преимущества. Одновременно ей пришло в голову, что никто другой не оказывал на нее столь сильное впечатление. Но вот она потянулась, легонько тряхнула локонами и прощебетала:

– Не всякая пастушка станет исповедоваться в своих грехах.

– Но и не всякий духовник ограничится таким легким наказанием! – возразил он.

Она хотела ответить, но не нашлась. Это было ей неприятно. В манере его разговора крылось что-то новое для нее, с чем она не могла сразу освоиться.

– Спокойной ночи, герр опекун, – сказала она. – Я отправляюсь спать.

Он усмехнулся.

– Спокойной ночи, маленькая кузина! Приятных снов и сновидений!

Обыкновенно Альрауна взбегала вверх по лестнице быстро. Теперь она поднималась медленно. Она думала. Он не нравился ей, этот кузен, о нет! Но он дразнил в ней демона противоречия. «Погоди, мы уж с тобой справимся!» – решила она.

– Это хорошо, Катя, что он приехал, – сказала она горничной, помогавшей ей снять корсет и напялить длинную кружевную сорочку, – по крайней мере не будет так скучно! – Ее почти радовало, что она проиграла в этой словесной перепалке.

* * *

Франку Брауну приходилось каждый день по несколько часов кряду совещаться с Гонтрамом и Манассе. Он проконсультировался также с канцлерским судьей – по поводу своего опекунства – и с судьей по делам о наследстве. Оба ему устроили выволочку, и Франк был очень раздосадован.

Со смертью профессора сами собой прекратились все уголовные дела, но зато как из мешка посыпались гражданские – и к прежним искам и претензиям прибавились сотни новых, мелких, предъявлявшихся мелочными людишками, при жизни тайного советника державшимися тише воды и ниже травы. Их бесчисленные требования подчас выглядели более чем сомнительно.

– Окружная прокуратура заключила с нами мир, – сказал пожилой юрисконсульт, – и полиция тоже не будет нас беспокоить. Но, несмотря на это, окружной суд по-прежнему плотно занят только нашими делами – и вторым залом суда в течение следующих шести месяцев будет частный институт покойного тайного советника.

– Покойному это понравилось бы, если бы он мог выглянуть из своего адского котла, – заметил адвокат. – Он получал удовольствие только от дюжины таких исков за раз.

Он также засмеялся, когда Франк Браун вручил ему акции Бурбергских рудников, доставшихся тому по завещанию.

– Старик был бы рад оказаться здесь сейчас, – сказал он, – увидеть твое лицо через полчаса! Подожди, тебя ждет небольшой сюрприз. – Он взял акции, пересчитал их. – Сто восемьдесят тысяч марок. Сто тысяч для твоей матери, остальное для тебя! А теперь обрати внимание! – Он снял телефонную трубку, попросил соединить его с фирмой «Шаффхаузен Траст», конкретно – с одним из директоров.

– Алло, – рявкнул он. – Это вы, Фридберг? Окажите небольшую услугу, у меня здесь есть несколько акций-«бурбергеров» – что я могу за них получить?

В трубке раздался громкий смех, и герр Манассе звучно присоединился к нему.

– Я так и думал! – воскликнул он. – Значит, они ни шиша не стоят? Будущего у них нет? Лучшая идея – раздарить этот хлам? Но кому? Мошенническая инвестиция, рано или поздно уйдет в ноль? Ага, спасибо, герр директор, извините за беспокойство!

Он повесил трубку и мрачно повернулся к Франку Брауну.

– Итак, теперь ты знаешь. И теперь у тебя именно такое глупое лицо, какое ожидал увидеть твой добрый дядя, – извини, что рублю правду-матку! Но оставь акции у меня, вдруг какая-либо другая горнодобывающая компания проявит к ним интерес и предложит пару сотен марок. Тогда мы сможем купить на них несколько бутылок вина и отпраздновать это событие.

Из всех испытаний, обрушившихся на Франка Брауна по прибытии, дико тягостным виделось посещение ежедневных заседаний в Мюльхаймском банке взаимного кредита. Этот банк, основанный его отцом, давно уже не жил, а мучительно агонизировал, цепляясь за соломинку обещанной субсидии от наследников тайного советника. Директора, члены правления, ревизионная комиссия – все они, стиснув зубы, совершали невозможное, день за днем отодвигая неминуемую финансовую катастрофу. Когда-то его превосходительство использовал банк как трамплин для своих головокружительных спекуляций. Для него это было золотое дно. Но предприятия, благословляемые им, – капканы на менее прожженных финансистов – прогорали одно за другим. Сам он, впрочем, всегда успевал вовремя убрать руку из огня. А вот инвестиции княгини Волконской, многих богатых семейств и – что горше всего –