Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

единственной наследницей, но не забыл притом ни сестры, ни племянника, каждому из них отписав по большой сумме. Франка он назначал душеприказчиком и опекуном Альрауны до ее совершеннолетия. Таким образом, Брауну придется приехать сюда, он должен будет находиться возле нее. И, надышавшись отравой, вырывающейся в мир сквозь ее уста, он не избегнет своей участи. Его ждет такой же злой рок, что изгнал из страны доктора Монена и свел в могилу графа, Вольфхена Гонтрама, того шофера, как там его… Теперь вот рок пришел за ним. Конец!

Профессор громко захохотал, перечитал завещание и остался им доволен. Впрочем, желая все предусмотреть, он добавил еще один пункт на всякий случай: ежели Альрауна умрет без наследников, все имущество и средства переходят университету. Чтоб Франку не досталось!

Все было в порядке. Он выставил число, подписал свою фамилию.

Напоследок он взял книгу в кожаной обложке. С тоской огладил переплет, открыл ее, тщательно записал предысторию и увенчал рассказом обо всех событиях, что произошли за последнее время. Отчеркнув текст длинной уродливой продольной линией, под ней он оставил краткое послание племяннику – сущую издевку, по сути: «Испытай свою удачу. Даже жалко, что меня уже не будет, когда наступит твой черед, – ох, и посмотрел бы я на тебя».

Он тщательно промокнул все написанное, захлопнул книгу и упрятал ее обратно в конторку вместе с другими памятными вещицами, как то: колье княгини, деревянный человечек Гонтрамов, стакан для игральных костей, пробитый пулей листочек – письмо, забранное им из жилетного кармана графа Герольдингена… На белой бумажке под простреленным трилистником значилось одно-единственное словечко: «Маскотта». Вокруг него, словечка этого, – много-много запекшейся до черноты крови…

Он подошел к гардине и отвязал шелковый шнур. Отрезал от него швейными ножницами небольшой кусок – и тоже положил в ящик конторки.

– Маскотта! – засмеялся он и громко пропел по-французски: – «Та, кто несет везенье в милый дом»…

Обведя лихорадочным взглядом стены, он встал на стул и с немалым трудом снял с массивного крюка внушительное стальное распятие. Аккуратно уложив Спасителя на софу, он криво усмехнулся:

– Ты уж прости, что выселяю тебя… это ненадолго… всего-то на несколько часов… и потом, у тебя будет достойная замена!

Он завязал на шнуре петлю, забросил ее на крюк. Потянул, убедился, что она его сдюжит, – и второй раз за вечер взошел на стул.

* * *

Власти, явившиеся утром в дом профессора, нашли его повесившимся в библиотеке на шнуре от гардины. Стул под ним опрокинулся, но мертвец касался его ногами. Впору думать, что в последнюю минуту он пожалел о своем поступке и пытался вырваться из петли. Правый глаз его, обращенный к двери, был безумно выкачен; пухлый сизый язык, торчавший изо рта, имел отвратительный вид.

И вообще вся фигура его вызывала отвращение…

ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ

Возможно, твои тихие дни, моя белокурая сестренка, тоже разобьются вдребезги, как стеклянные колокольчики, что скромно звенят о дремлющих грехах.

Бобовник ныне бросает свой ядовито-желтый цвет там, где когда-то лежал бледный снег акаций. Страстные фиолетовые клематисы – там, где когда-то мирно цвели набожные гроздья глицинии! Сладка нежная игра похотливого желания; но еще слаще для меня – все жестокие бушующие страсти ночи; и много обольстительнее их – дрема греха в сей жаркий летний день.

Она спит чутким сном, моя нежная спутница, и я не осмеливаюсь разбудить ее. Она никогда не бывает прекраснее, чем когда спит вот так. В зеркале мой дорогой грех покоится, достаточно близко, в своей тонкой шелковой сорочке на белом полотне. Твоя рука, сестра, свисает с края кровати. Твой тонкий пальчик, украшенный моим золотым кольцом, слегка изгибается. Твои прозрачные розовые ноготки сияют, как первые лучи утра. Фанни, твоя чернокожая горничная, сделала тебе маникюр. Это она сотворила это маленькое чудо. Я целую твои чудесные прозрачные розовые ноготки – их отражение в зеркале.

Всего лишь отражение… всего лишь образ. Один только любящий взгляд украдкой – и легкое прикосновение губ к стеклу.

Они заострятся, если проснется грех, они вырастут, станут острыми когтями тигра, разрывающими мою плоть…

Твоя голова приподнимается над подушкой, окруженная золотыми локонами. Они легко ниспадают вокруг нее, как мерцающее золотое пламя, пробуждающееся при первых дуновениях раннего утра. Твои маленькие зубки обнажаются в улыбке тонких губ – будто молочные опалы в сияющем браслете богини Луны.

И я целую твои золотистые волосы, сестра, и твои сверкающие зубы – их отражение, только лишь отражение. Взгляд украдкой… легкое касание губами стекла.

Ибо я знаю: если пробудится вдруг пламенный грех, молочные опалы превратятся в могучие клыки, а золотые локоны – в огненных гадюк. Затем когти тигрицы разорвут мою плоть, клыки нанесут ужасные, кровавые раны. Потом пылающие гадюки, шипя, обовьются вокруг моей головы, заползут в уши, впрыснут свой яд в мой мозг, зашепчут и соблазнят сказкой о дикой похоти…

Твоя шелковая сорочка сползла с плеча, но я смотрю в твои нежные глаза, голубые, как драгоценные камни, глаза, улавливающие свет – и сияющие собственным огнем, огнем неотраженным, будто сапфир на высоком лбу моей золотой статуэтки Будды.

Ты видишь, сестра, как я целую их – вернее, лишь их отражение в зеркале? Поверь мне, даже трепетным феям не знаком этот безгрешный вид любви.

Ибо я хорошо знаю, что, когда она проснется, мой извечный грех, голубая молния сверкнет из ее глаз. Она поразит мое бедное сердце, заставляя мою кровь кипеть и бурлить, расплавляя в пылком желании крепкие цепи, что сдерживают меня, пока все не превратится в безумие, покуда искус не захлестнет целиком…

Свободный от своих цепей разъяренный зверь выйдет на охоту. Он одолеет тебя, сестра, в яростном исступлении. Пробужденный грех не знает границ – он скулит от боли и радости, он впивается в плоть, даруя любовь и смерть; он купается в лужах крови – и весь внутри плачет.

Но мои взгляды по-прежнему безгрешны, как шаги монахинь у могилы святого. Еще одно нежное легкое прикосновение моих губ, подобное поцелую Святого Духа на ритуале причастия, претворяющего хлеб в тело нашего Господа, – о, она не должна проснуться; да продлится ее мирный покой! О, мой прекрасный грех! Ничто, любовь моя, не слаще для меня, чем наш целомудренный союз, – в те часы, когда ты безмятежно спишь.

Глава тринадцатая

Прибытие Франка Брауна

Франк Браун вернулся домой, к матери, совершив не в первый раз очень далекое путешествие без определенного плана. На этот раз он был где-нибудь в Кашмире, или в Боливии,