Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Нет-нет. Я ни в чем не виновата – и, следовательно, остаюсь здесь. – Она озвучила этот приговор тихо и спокойно. И, спрыгнув со стола, прибавила тем же уверенным тоном:

– Поздно… я уже устала и хочу спать. Итак, спокойной ночи, дорогой папашенька! Желаю тебе счастливого пути!

Он заградил ей дорогу и прибег к последнему доводу: упомянул о ее обязанностях по отношению к нему как отцу.

– Ах да, – перебила она, – иначе ведь я не попаду в рай! Но ты ошибаешься, я о своих обязанностях дочери помню. И вот доказательство: хочешь поцеловать мою ножку? – Она села на диван и протянула ему ногу в красном шелковом чулке.

Он не сводил с нее глаз, забыв и о бегстве, и о предстоящем аресте, обо всех своих просьбах и доводах. Советник не видел ничего вокруг, кроме этой стройной ноги в красном; не чувствовал ничего, кроме колебаний воздуха, когда нога двигалась вверх-вниз у него перед лицом.

– Я хороший ребенок, – защебетала Альрауна, – добрый ребенок. Я с удовольствием доставлю радость моему глупому папочке. Поцелуй же мне ножку!

Он грохнулся на колени, схватил протянутую ему подачку – и стал покрывать ее, не отрываясь и не скупясь, страстными, слюнявыми из-за дрожащих губ поцелуями.

Вдоволь натешившись забавным видом старика, ползавшего у ее колен, Альрауна вскочила, дернула его за ухо, потрепала слегка по щеке и сказала:

– Ну что же, ты и теперь еще скажешь, что я нехорошая дочь? Итак, спокойной ночи! Желаю тебе счастья! Будь осторожен и не попадай впросак. Гнить в тюрьме – удовольствие небольшое… Смотри же, присылай иногда красивую открытку!

При этих словах она была уже у дверей. Поклонилась, вытянулась в струнку и взяла под козырек:

– Честь имею, ваше превосходительство!

Уже взявшись за ручку двери, прибавила:

– Когда будешь укладывать сундуки, пожалуйста, не очень шуми и не мешай мне спать!..

И прежде, чем профессор, все еще ползавший на коленях, успел опомниться, она была уже за дверью. Он слышал, как она взбежала по лестнице, как захлопнула свою дверь и два раза щелкнула ключом. Он хотел броситься за нею, но понял, что это бесполезно. Напрасно он будет просить, умолять, унижаться, обещать, угрожать. Она ему не ответит, не откроет. Он просто простоит у ее дверей до утра, до тех пор, пока… пока не явятся за ним стражи закона.

Он встал, походил по комнате, прислушался к ее шагам наверху. Затем, когда в ее покоях все затихло, он вышел из дому и направился через двор в библиотеку. Дождь лил как из ведра, но профессор не замечал этого, хотя покинул тепло с обнаженной головой. В библиотеке он зажег две свечи и тяжело опустился в кресло.

– Кто она? Что она? – шептал он про себя. – Разве она – не создание рук моих? Что за страшное существо!

Он открыл конторку, выдвинул ящик и достал кожаную тетрадь с буквами «А. т. Б.» – «Альрауна тен Бринкен» – на обложке.

Итак, игра проиграна; проиграна с концами – это он понимал. Больше у него в руках не было ни одной карты. А ведь игру затеял он, и он мешал карты, он же и сдавал… Как везло ему все время! И все-таки, в конце концов, – разгромный счет, фиаско. Ныне надо расплачиваться. Но вот вопрос – какой монетой?

Он взглянул на часы – было за полночь. Арестовать его явятся, вероятно, не раньше семи утра. Значит, в его распоряжении еще целых шесть часов. Они будут очень вежливы, любезны, предупредительны. Они повезут его в участок, где уже будет подготовлена для него камера предварительного заключения, на его собственном автомобиле. А потом, потом начнется борьба. Это не так уж плохо – долгие месяцы он будет бороться, не уступит врагам ни пяди. Но в конце концов на суде он будет разбит, тут мерзкий Манассе прав. И впереди – тюрьма.

Но пока есть еще время привести в порядок бумаги, оставить адвокатам указания, затем собраться и уехать. Но как ехать? Без нее? Он ненавидел ее в эту минуту всеми силами души, но вместе с тем все свои мысли посвящал ей. Бежать без нее? Какой смысл? Ведь, как бы далеко он ни уехал, помыслами и желаниями он будет здесь, возле нее. И будет думать каждую минуту о ней! Будет томиться, изнывать… Чем это лучше тюрьмы? Игра была проиграна вчистую, и раз приходится расплачиваться, то не все ли равно, потом или сейчас. Лишь бы удовлетворить всех кредиторов. А кредиторам подавай его жизнь. Жизнь, не имеющая более никакой ценности, – за такую трястись глупо. Между тем какой удобный случай – еще раз, в последний раз, щелкнуть обывательщину по носу. Они хотят его судить? Он сам себя осудит лучше их всех, вместе взятых. Эта мысль утешила его. Он стал раздумывать – нельзя ли причинить миру еще какие-нибудь неприятности. Это послужило бы для него пускай и небольшой, но все-таки – усладой.

Он вынул из конторки свое завещание, где единственной наследницей назначалась Альрауна. Перечитал его, потом разорвал на мелкие кусочки.

– Я должен составить новое, – пробормотал он. – Но в чью пользу, в чью?..

Он положил перед собой лист бумаги, обмакнул перо в чернила.

В пользу сестры?.. Или ее сына – Франка Брауна, его племянника? О, разве же не эта злая душа внушила ему мысль об этом существе, подогнавшем его теперь к краю пропасти? Да, из-за Альрауны ему теперь погибать… так же как и всем другим, кто умер из-за нее… О, Франка-то, этого ненавистного насмешника, стоило бы еще суровее наказать, чем суку Альрауну!

«Ты должен бросить дерзкий вызов небу, – говорил Франк. – Вызов такого рода не выйдет оставить без ответа». Что ж, теперь ответ имеется – еще какой! И если ему, тайному советнику тен Бринкену, суждено погрузиться в воды Леты, то он войдет в них не один – он поволочет за собой и того, кто внушил ему мысль о создании Альрауны, сумасбродную, как ни посмотри. Так пусть Франк Браун разделит его участь! Для этого имеется отличное оружие: та самая Альрауна, с таким мастерством доведшая до гибели тайного советника…

Он засмеялся своим мыслям – так они понравились ему. План созрел у него быстро. Он набросал свою последнюю волю поспешным, уродливо скачущим почерком, ни на что не отвлекаясь, – и все то время, пока он писал, злая усмешка не сходила с его лица.

Он оставлял Альрауну по-прежнему