Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

как знамение свыше, – вот что говорили люди. Но другие утверждали (конечно, не громко, а шепотом), что это дело рук Альрауны, что это она, выйдя в полночь из дому, погасила лампаду. И что, само собой разумеется, это добром не кончится.

Но пока что все эти предсказания оставались пустым звуком. В доме тен Бринкена, несмотря на пост, чуть ли не ежедневно устраивались шумные праздники. Окна были ярко освещены, внутри гремела музыка, скользили танцующие пары, слышались смех и пение.

Все это устраивалось по желанию Альрауны. Она заявляла, что после понесенной ею утраты она нуждается в развлечении. И профессор в угоду ей устраивал праздники. Он следовал за ней теперь по пятам, как будто заменил собой Вольфхена. И взгляды на нее он бросал далеко не отеческие. Альрауна замечала это – и потешалась над старым пнем; и ее капризы с каждым днем становились все разнузданнее и причудливее.

Старик исполнял все, чего бы она ни пожелала, но взамен того всегда чего-нибудь требовал – какой-нибудь маленькой ласки, поцелуя. Подчас он смелел особенно сильно и велел ей, почти приказывал посидеть у него на коленях какое-то время. Впрочем, чаще и настойчивее всего он требовал, чтобы она одевалась как-нибудь по-особенному для него, изображала того или иного персонажа. И она появлялась перед ним то в верховом костюме, то в охотничьем, то в кружевном, с того самого рокового бала. Она могла нарядиться для него рыбачкой-простолюдинкой в рубахе с открытым воротом и коротеньких шортиках, или пажом, или гусаром, или лифтершей в красной, туго сидящей униформе, облегающей бедра, или летучей мышью, или Эвфорионом[35] в трико и голубой тунике. Старик усаживался на диван, заставлял ее расхаживать по комнате и открыто, на грани приличий, любовался ею, пожирал ее глазами. Его взмокшие ладони нервно скользили по брюкам, беспокойные ноги отбивали мелкую чечетку на ковре. Иногда он останавливал ее – видно было, что он хочет ей что-то сказать. Но стоило ей устремить на него пристальный взгляд, как он терялся; не находил слов, напрасно искал фиговый листочек, способный прикрыть его отвратительные желания. И тогда она, смеясь, убегала – она читала его, точно открытую книгу. В ту минуту, когда за резко захлопнутой ею дверью раздавался ее злорадно-возмущенный смех, старик вспоминал, что именно надо было сказать. Иногда случалось, что он звал ее обратно.

– В чем дело? – спрашивала она вызывающе.

И опять он терялся, не находил ответа.

– Ничего-ничего, – говорил он, затравленно жмурясь.

Она хохотала и убегала.

* * *

Наконец он понял, в чем дело, понял причину своей нерешительности – ему просто недоставало веры в себя. Ему требовалось убедиться, владеет ли он еще своим старым искусством гипноза. Словом, ему требовалась какая-нибудь другая, неискушенная жертва. Выбор старого сатира остановился на тридцатилетней дочери деревенского жестянщика Гамехера, посланной в дом с какой-то починкой. Это была довольно интригующая фигура – превосходной красоты, не замужем; поговаривали, что еще и дева, в ее-то лета! Советник списывал все это на живучий сельский миф, но теперь ему не терпелось проверить кое-что.

– Идемте со мной, Марихен, – сказал он, – хочу вам кое-что подарить. – И он увлек ее за собой в библиотеку. Тихо, как больной зверек, бедная миниатюрная женщина вышла оттуда спустя полчаса – прижимаясь к стенам, с широко открытыми, замерзшими глазами.

Торжествуя, с широкой улыбкой, шел через двор, к господскому дому, герр тайный советник. Он почувствовал себя куда увереннее, будто даже моложе. Но Альрауна теперь повадилась избегать его. Она приходила, когда видела его спокойным, и убегала, как только глаза его начинали лихорадочно, похотливо блестеть.

– Она так играет… играет – даже со мной! – говорил он себе и скрипел зубами.

Однажды после обеда, когда они встали из-за стола, он схватил ее за руку. За минуту перед тем он знал, с чего начать и о чем будет говорить с ней. Но все позабылось, вылетело из головы за считаные мгновенья. А Альрауна просто спокойно смотрела на него – все тем же, уже знакомым, наполовину вопросительным, наполовину презирающим взглядом. Его это раззадорило. Он сильно дернул ее за руку, так, что девушка чуть не упала. Но она не испугалась, а лишь ловким движением вырвалась у него из рук и так захохотала, что он почувствовал боль в ушах. Потом она выскользнула из комнаты, не говоря ни слова.

В этот день она не вышла ни к чаю, ни к ужину. Не вышла ни на другой день, ни на третий. Он целыми часами простаивал перед ее дверью. Он давал ей обещания, просил, умолял. Но все было напрасно. Он посылал ей письма, заклинал, обещал дать все больше и больше. Но она не отвечала. Наконец, на четвертый или пятый день, после того как бедный советник несколько часов кряду скулил у ее дверей, как брошенная собачонка, она открыла-таки ему.

– А ну успокойся! – сказала она. – Мне все это неприятно. Чего тебе надобно?

– Молю, прости меня за ту сцену, – задыхаясь, стал оправдываться он. – Я… я просто не ведаю, что на меня нашло. Я потерял голову. Потерял контроль над собой. Это… это как припадок. Прости! Это не повторится!

– Ты лжешь, – ответила она спокойно.

Тогда он решил сбросить маску: сказал, что без нее не может жить, дышать, что ее присутствие необходимо ему, словом, что он в нее безумно влюблен. Она долго смеялась над этим признанием, но это не помешало ей вступить в переговоры и назначить ему свои условия.

Он не уступал, торговался, старался заполучить как можно больше. Раз, только раз в неделю она должна устраивать ему костюмированные показы.

– Нет, – ответила она. – Каждый день, если я пожелаю, и никогда, если не пожелаю.

Ничего больше не оставалось, как уступить. И с этого дня советник превратился в безвольного раба ее капризов. Он ходил за ней, точно пес, заглядывал ей в глаза, старался предугадывать ее желания. В собственном доме жил на положении клячи, которую терпят из сожаления.

Она распоряжалась им так, как хотела, и давала приказания: нарви свежих цветов, купи моторную лодку, пригласи гостей, принеси мне носовой платок. Он слушался и чувствовал себя щедро вознагражденным, когда она вдруг являлась сверху в экзотическом наряде – то ли Нерисса, то ли князь Орловский, то ли девушка-пикколо в черном трико с полосками – или когда разрешала ему застегнуть на ней сапожки. Это уже было высшим счастьем. По временам, оставшись один, он приходил в себя, поднимал голову, озирался по сторонам и спрашивал себя, как он мог