Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Графиня Альмавива, – начала она, – чего изволите желать от верного Керубино[29]?

– Я им крайне недовольна, – ответила принцесса. – Сегодня он получил заслуженную выволочку за то, что мечется по залу от одного Фигаро к другому.

– И от одной Сусанны к другой, – рассмеялся принц.

Альрауна тен Бринкен скорчила недовольную гримаску.

– За что судить бедное юное создание, – воскликнула она, – ни капли жизни еще не выпившее? – Она звонко рассмеялась, сдернула с плеча адъютанта гитару, отошла на пару шагов и запела:

Рассказать, объяснить не могу я,

Как волнуюсь, страдаю, тоскую,

Сердце бьется во мне, изнывает,

И огнем разливается кровь!

– У кого же ты там объяснений ждешь, наш драгоценный Керубино? – кокетливо поинтересовалась принцесса.

– А разве прелестная графиня Альмавива сама не в состоянии внести ясность? – парировала Альрауна, будто на что-то намекая.

Принцесса залилась смехом.

– Ах, какая ты у меня находчивая, мой юркий паж! – сыронизировала она.

– Таковы уж все пажи, ваша милость, – промурлыкал «Керубино», – тут уж ничего не попишешь. – Альрауна, выйдя из образа, с издевательской грацией приподняла кружево с рукава принцессы и, задержав ее руку у своих губ, поцеловала ее излишне долгим, нарочито демонстративным поцелуем. – Не привести ли мне сюда еще и твою дорогую Розалинду? – прошептала она, уловив в глазах принцессы нужный ей ответ.

«Розалинда» как раз промелькнула мимо, утомленная вниманием кавалеров: в тот вечер ей, бедняжке, не давали прохода. Тут-то и появился «шевалье де Мопен», эффектно отобрав ее у очередного претендента и проворно подтолкнув к столику принцессы.

– Воды, скорее воды! – воскликнула «Розалинда». – Мой возлюбленный умирает от жажды! – Альрауна вмиг выхватила бокал, предложенный принцессой, и коварно поднесла его к алым губам Вольфхена Гонтрама. Затем, играючи переключив внимание, повернулась к принцу: – Не желаете ли вы, неистовый рейнский рауграф[30], удостоить меня танцем?

Принц окинул взором свои тяжелые ботфорты с чудовищными шпорами, могущими, казалось, распороть коню брюхо, и усмехнулся.

– И ты полагаешь, эта махина создана для менуэта?

– Ах, попробуйте! – Альрауна уже тянула его за руку в круг. – Уверена, у нас родится нечто гениальное. Только заклинаю вас всем святым: не наступите мне на ноги. Если вдруг наступите – считайте, раздавите меня полностью, с ног до головы, как жучка, мой суровый рауграф.

Принц, с задумчивостью разглядывая это хрупкое создание, утопавшее в шелках и кружевах, наконец изрек:

– Что ж, так и быть – пойдем потанцуем, мой маленький паж; пусть будет, что будет.

Альрауна послала воздушный поцелуй принцессе и, игриво порхая, понеслась по залу вместе с грузным принцем. Зрители учтиво расступались перед ними. Он поднимал ее, кружил в воздухе, она звонко хохотала – но вдруг оба, нелепо запутавшись в шпорах, с грохотом рухнули на пол. Она тут же вскочила и протянула ему руку.

– Поднимайся же, суровый рауграф, – крикнула она, – а то я, право, не смогу поднять тебя в одиночку! Или мне призвать на помощь всю гвардию?

Он попытался встать сам, но, лишь ступив на правую ногу, ойкнул от нестерпимой боли. Опершись на левую руку, он предпринял еще одну попытку. Тщетно: что-то в ноге решительно мешало ему. Он так и сидел, огромный и могучий, посреди зала, не в силах подняться. Слуги бросились к нему, пытаясь снять нелепый сапог, скрывавший всю ногу. Однако нога уже распухла, и сапог пришлось разрезать острым ножом. Профессор Гельбан, светило ортопедии, подверг его тщательному осмотру и обнаружил перелом кости.

– На сегодня я наплясался! – буркнул принц, явно устав от этой комедии.

Альрауна, стоя среди толпы, теснившейся вокруг принца, заметила рядом красного палача. Вспомнилась ей одна студенческая песенка, какую распевали по ночам на улицах.

– Скажи-ка, – обратилась она к стоящему рядом, – как там пелось про камень и три несчастных ребра?

Долговязый, уже изрядно захмелевший тевтонец ответил, будто заводной автомат, накормленный монетой. Он замахнулся своим огромным топором и прогремел:

Лодыжка хрустит, точно к чаю печенье,

И три ребра треснуло – слезы да смех!

Врачи говорят: «Отдыхай – вот леченье,

Больничный листок – твой успех!»

– Умолкни! – шикнул на него собрат по студенческому объединению. – Ты что, уже совсем сдурел? Не понимаешь, что…

Тевтонец замолк, но добросердечный князь только посмеялся:

– Благодарствую, эта серенада мне сейчас точно подходит! Но про «три ребра» – это, право, слишком жестоко. Мне хватит и поврежденной лодыжки!

Его вынесли прямо в кресле, помогли усесться в сани.

С ним зал покинула и принцесса, чрезвычайно огорченная таким конфузом.

* * *

Альрауна нашла Вольфхена за тем же столом их высочеств – туда она усадила его где-то с полчаса назад. Теперь он сидел там один.

– Что она говорила тебе? – спросила Альрауна Вольфхена.

– Не знаю… не помню…

– Лжешь! Все-то ты знаешь. – И она сердито ударила его веером по руке. – Ну, я по глазам вижу: точно знаешь. А уж со мной-то ты обязан поделиться!

Он покачал головой:

– Нет, я правда не знаю. Она дала мне выпить из своего стакана, убрала мне волосы со лба. Кажется, еще пожала мне руку… Но, право же, я не помню, что у нее за дело было ко мне… Я не слушал… Я думал совсем о другом.

– Ты кошмарно глуп, Вольфхен, – бросила она. – Опять мечтал… О чем, собственно?

– О тебе!

Она, негодуя, затопала ногами.

– Обо мне, обо мне – заладил! Но почему же ты только обо мне и думаешь?

– Потому что иначе не могу. – Его большие глубокие глаза обратились к Альрауне с мольбой. Но тут загремела музыка. Звуки вальса «Южная роза» так и манили, так и звали за собой.

– Пойдем танцевать, Вольфхен, – сказала Альрауна.

Они вышли, закружились – пока одни в большом зале. Завидя их, седой профессор истории искусств вскарабкался на стул и крикнул на всю залу:

– Внимание! Экстравальс для шевалье де Мопена и его Розалинды!

Все столпились вокруг и стали любоваться прекрасной парочкой. Альрауна чувствовала себя предметом всеобщего внимания, и это отражалось в каждом ее движении. Что касается Вольфхена, то окружающее совершенно не интересовало его. Он чувствовал только, что Альрауна возле него – и что он кружится с ней под волшебные звуки вальса.

Кавалер «де Мопен» танцевал твердо, уверенно, кружа свою даму с легкостью пажа, с детства привыкшего к паркету. Слегка склонив голову набок, он правой рукой обнимал стан Розалинды, а левой держал ее руку и одновременно придерживал шпагу. Он крутился