Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Позади, на другом конце поляны, он увидел людей, сбившихся в кучу. Он протер пенсне и посмотрел туда… все стояли к нему спиной. Все спешили туда, кого-то окружали, над кем-то наклонялись. Что же случилось? Доктор с трудом встал и медленными шагами направился туда, где собрались все. Ближе всех стоял Вольфхен. Заглянув ему через плечо, доктор увидел человека, распростертого на земле. Кто это? Неужели ротмистр? Значит, он попал в него? Но разве он вообще стрелял?

Доктор обошел кругом – и остановился там, где было просторнее. Да, нет никакого сомнения: распростертый на земле человек не кто иной, как ротмистр, граф Герольдинген. Теперь доктор, окончательно пришедший в себя, ясно видел его.

В свою очередь и Герольдинген, очевидно, увидел доктора, так как не сводил глаз с того места, где тот стоял. Затем сделал слабый знак рукой.

Все расступились, и доктор подошел поближе, войдя в скорбный круг. Тогда Ханс Герольдинген протянул ему правую руку. Доктор схватил ее и опустился на колени.

– Простите, – пробормотал он, – я не хотел…

Ротмистр улыбнулся.

– Я уверен в этом, старый друг, – сказал он. – Случайность, проклятая случайность!..

Он замолчал и застонал от боли. Наконец, собрался с духом.

– Я… хотел только… сказать вам, – произнес он с трудом, – что не сержусь на вас.

Доктор ничего не ответил. Он чувствовал, что к глазам его подступают слезы, а угол рта болезненно подергивается. Но в эту минуту над раненым наклонились врачи, и Монену пришлось отойти. Быстро осмотрев раненого, врачи отошли в сторону и стали совещаться.

– По-моему, состояние его безнадежно, – заявил военный врач.

– Надо его как можно скорее доставить в клинику, – сказал профессор.

– Бесполезно! – возразил штатский врач. – Он умрет по дороге. Мы без надобности продлим его страдания.

Пуля пробила тело графа, пересчитала внутренности и застряла в спинном хребте. Странно, но ее как будто привлекла именно туда таинственная сила: она прошла как раз через жилетный карман, через послание Альрауны, пробив четырехлистный клевер и милое словечко «Маскотта».

* * *

Спас доктора маленький юрист, господин Манассе. Когда советник Гонтрам показал ему письмо, только что полученное из Лендениха, то Манассе вышел из себя и заявил, что такого мерзавца, как тен Бринкен, еще и свет не видывал. Затем он стал заклинать Гонтрама не подавать прокурору заявленья раньше, чем доктор будет в безопасности. Речь шла не о дуэли, ибо дознание о ней начато было в тот же день, как она состоялась, а о существенных растратах в бюро. И адвокат тогда сам кинулся к обвиняемому, буквально вытряхнув того из постели.

– Немедленно вставайте! – зарычал он, входя в комнату. – Живо одевайтесь. Пакуйте чемоданы! Отправляйтесь ближайшим поездом в Антверпен, а там садитесь на пароход и – марш через океан! Осел вы этакий! Верблюд вы этакий! Можно ли делать такие вещи!

Доктор Монен яростно тер себе виски, не особо понимая, в чем тут дело. Он состоит с профессором в таких отношениях, что…

Но Манассе не дал ему распространяться.

– В хороших вы состоите отношениях… в превосходных! Да ведь именно профессор и просил прокурора упрятать вас в тюрьму, дуралей вы этакий… За то, что вы запустили лапу в его кассу, осел вы этакий!..

Тут доктор понял, наконец, что дело серьезно. Он выполз из постели.

Помог ему старый приятель Станислав Шехт. Он изучил расписание, дал на дорогу денег и достал автомобиль для поездки в Кёльн.

Расставанье вышло весьма печальное. Около тридцати лет доктор Монен прожил в этом городе, где чуть ли не с каждым домом, с каждым камнем для него связано было какое-нибудь воспоминание. Здесь он пустил корни, здесь жизнь его имела смысл. И вот теперь надо все это покинуть и мчаться куда-то на чужбину…

– Пиши мне! – говорил тучный Шехт. – Какие у тебя планы?

Доктор молчал. Ему казалось, что все погибло, разрушено, уничтожено. Что теперь представляет собой жизнь его? Мусорная куча! И его добрые глаза подернулись печалью.

– Какие у меня планы? – пробормотал он. – Не знаю…

Но внезапно воспрянул старый кавалер и победитель. Он засмеялся сквозь слезы.

– Возможно, – сказал он, – что мне удастся найти хорошую партию… Ведь там так много богатых девушек… там – в Америке…

Глава одиннадцатая

Смерть Гонтрама

Доктор Карл Монен был в ту пору далеко не единственным лицом, раздавленным триумфальной колесницей действительного тайного советника тен Бринкена. Около этого времени его высокопревосходительство всецело забрал в свои руки местный земельный банк, давно уже находившийся под его влиянием. Вместе с тем под его контроль попала вся сложная сеть местных сберегательных касс – тех, что, распространяясь под клерикальным флагом, успели захватить обширный рейнский район с его многочисленными городками и деревушками. Это совершилось, конечно, отнюдь не без труда. Пришлось преодолеть немало препятствий, пройти через уйму сильных трений; пали многие старые чиновники, противившиеся отнявшему у них всякую самостоятельность новому укладу. Но энергии и настойчивости у тен Бринкена было не занимать. Об эту настойчивость споткнулся не один заведующий ссудо-сберегательным товариществом, по строптивости пытавшийся отстоять самостоятельность своего учреждения. Манассе, пользуясь положением юрисконсульта по делам тен Бринкена, силился, насколько возможно и где возможно, ослаблять крепкую петлю, затягиваемую тайным советником на всем, что попадало в его цепкие руки. Но это не мешало тен Бринкену растягивать сети все шире и шире, давя и уничтожая все, что ему мешало, что становилось на его пути. Широко раскинулась теперь власть тен Бринкена. Все, что имело так или иначе отношение к земле: угольная промышленность, добывание металлов, минеральные источники, сельскохозяйственная промышленность, торговля участками и устройство различных сооружений – все это в большей или меньшей степени находилось под его влиянием в Рейнской области. С тех пор как Альрауна возвратилась домой, тайный советник сделался еще бесцеремоннее, чем прежде, в делах. Заранее уверенный в успехе, он ни над чем не задумывался, ни перед чем не останавливался и ничем не гнушался.

В кожаной книге пространно повествуется об этих делах. Тен Бринкену, очевидно, доставляло удовольствие, начиная какое-нибудь предприятие, обращать внимание на те возражения и предсказания о неуспехе, какие он слышал со всех сторон; отмечать, как мало, по существу, можно рассчитывать на успех предприятия. Но все это было только для того, чтобы с еще большей уверенностью приступить к делу и, добившись успеха, приписать его Альрауне. Часто профессор даже советовался с нею. Не посвящая ее в подробности, он спрашивал: «Начинать это или нет?» Если она кивала, он