Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Законов тен Бринкен не признавал уже давно. Если в прежние времена он целыми часами, бывало, совещался с юрисконсультами, дабы как-нибудь обойти закон, отыскать какую-либо лазейку, словом, чтобы иметь под ногами хоть какое-то юридическое основание, то теперь он о таких вещах больше не заботился. Твердо рассчитывая на свою силу и на фортуну, он открыто нарушал законы – ибо кто осмелится выступить против него истцом? Если никто – какого ему бояться суда? Правда, число его гражданских процессов все возрастало. Немало поступало на него и жалоб властям, большей частью анонимных. Но он обладал обширными связями. Будучи на короткой ноге с администрацией и церковной иерархией, он имел в их лице союзников, всячески покрывавших его дела. Голос его имел значение и в провинциальном ландтаге, и в епископских палатах, и второе, пожалуй, имело для него большее значение. Нити тайного советника тянулись вплоть до Берлина: об этом достаточно громко свидетельствовало получение им по случаю открытия императорского памятника высшего ордена и в не меньшей степени – то обстоятельство, что орден этот был надет ему на шею августейшей особой собственноручно. Правда, он пожертвовал на этот памятник довольно крупную сумму, но зато взял хорошие деньги за участок, уступленный городу под постройку. Ко всему этому надо прибавить его чин, почтенный возраст, научные заслуги. Придет ли охота какому-то провинциальному прокурору возбуждать дело против такого сиятельного лица?

Однажды тен Бринкен сам настоял на возбуждении дела – тут-то и выяснилась вся вздорность обвинений. Все они лопнули, как мыльные пузыри, и тайный советник оказался чище голубя. Этим он раз и навсегда доказал, какое значение надо вообще придавать всем этим гнусным доносам. И когда новый товарищ прокурора, молодой человек из ретивых, хотел дать ход одному делу против тен Бринкена, то прокурор, даже не заглянув в бумаги, сказал:

– Оставьте! Кляуза, и больше ничего. Разве вам хочется, чтоб мы попали впросак?

Жалобщиком в данном случае выступал недавно назначенный глава висбаденского музея, купивший у тен Бринкена целую коллекцию старинных вещей. Директор обвинял тайного советника в обмане и фальсификации. Жалобе не дали хода, но содержание ее сообщено было тен Бринкену. И он сумел отпарировать. В одно из ближайших воскресений в приложении к «Кёльнской газете» появилась за его подписью статья, мило и невинно озаглавленная «Забота о музеях». Горячо отвергая возведенную на него обвинения, профессор тен Бринкен выставлял своего противника таким неучем и невеждой, что тому больше ничего не оставалось, как замолчать. А затем его превосходительство использовал рычаги – и через короткое время на место директора музея назначен был новый. Прочитав об этой перемене, прокурор остался доволен. Он подал газету своему ретивому товарищу и сказал:

– Вот, не угодно ли вам прочитать! Благодарите Бога, что вы тогда посоветовались со мной и таким образом избежали колоссальной глупости!

Асессор поблагодарил его. Но в глубине души он доволен, конечно же, не был.

* * *

Ежегодный городской бал отличался обычным оживлением. Вечер удостоили своим присутствием их высочества, а за ними потянулись все, кто носил форму, или мундир, или хотя бы одну только корпоративную шапочку. Все были здесь: профессора, судейские, лица администрации, члены муниципалитета, коммерции советники, крупные промышленники и просто богатые люди. Все облачились в костюмы. Даже почтенным мамашам пришлось явиться в каком-нибудь наряде, а седовласым старцам – напялить что-нибудь вроде домино[22].

Советник юстиции Гонтрам занимал председательское место за большим столом его высокопревосходительства. Он знал толк в винах и умел их заказывать. За столом в числе других сидели княгиня Волконская с дочерью, графиней Ольгой Фигьерера-и-Абрантес, и Фридой Гонтрам – в эту зиму обе гостили у нее. Присутствовали также советник юстиции Манассе, два-три профессора, два-три приват-доцента и горсть офицеров; и наконец, лично его высокопревосходительство – с дочерью, выводимой в свет в первый раз.

Альрауна явилась на бал в костюме мадемуазели де Мопен[23]. Костюм этот, вне всяких сомнений, был вдохновлен рисунками Обри Бёрдслея. Порывшись в шкафах и ларях в доме тен-Бринкена, она напала на ценный клад прекрасных мехельнских кружев, оставшихся от предков. Много слез пролили в свое время бедные девушки-швеи, изготовляя эти кружева в сырых подвалах. Но не меньше слез пролили накануне портнихи, шившие Альрауне наряд, – и это уже не говоря о парикмахершах, причесывавших ее, и горничных, одевавших ее. На одних она кричала, других била, третьих колола от злости булавками. О, это была истинная мука – наряжать на бал эту бестию! Но зато когда она появилась в своем оригинальном и дорогом костюме задорного ангелочка с пестрой саблей на боку, то не нашлось в зале мужчины или женщины, начиная с молодых и кончая старыми, кто бы ею не любовался.

«Мадемуазель де Мопен» делила успех с «Розалиндой». Эту роль отыграл Вольфхен Гонтрам с присущей ему игривой непосредственностью – и никогда еще по подмосткам не ступала столь харизматичная «героиня», даже в шекспировскую эпоху, когда роли девушек исполняли тонко сложенные юноши, да и впоследствии, когда Маргарет Хьюз[24], избранница принца Руперта, взялась за переворотную для английской драматургии женскую роль – в комедии «Будь по-вашему», а не в «Отелло», как думают многие неискушенные, ибо нет никаких сведений, что до 1668 года сия особа вообще ступала на подмостки. Альрауна одевала Вольфхена Гонтрама самолично. Много труда стоило ей научить его, как ходить и танцевать, как держать веер и улыбаться. И в то время, как она в своем костюме казалась одновременно и мальчиком, и девушкой, в чьем теле причудливо объединились Гермес и Афродита, так и Вольфхен в не меньшей степени двояко воплощал персонажа, рожденного его великим земляком, автором «Сонетов»; отыгрывая девицу в платье со шлейфом из красной, обшитой золотой нитью парчи, он не переставал быть прекрасным мужественным юношей.

Все это, конечно, отлично видел и понимал тен Бринкен. Возможно, понимание это делили с ним – частично – Манассе и Фрида Гонтрам, чьи трепетные взгляды метались меж двух андрогинных фигур. Больше, конечно, никто в огромном зале «Лезе», чей потолок украшали тяжелые витые гирлянды из алых роз, не понимал скрытого смысла. И все же столь особенная парочка привлекала внимание публики: все чувствовали, что здесь творится что-то особенное, имеющее собственную ценность.

Ее королевское высочество послала своего адъютанта привести обоих и представить ей. Первый вальс она танцевала с ними: сперва как кавалер – с «Розалиндой», а потом как дама – с «де Мопен». И она громко хлопала в ладоши, когда во время