Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Советник юстиции налил ему полный бокал, а Фрида Гонтрам заметила уверенно:

– А знаете, я согласна. Он и впрямь тот еще ослина.

* * *

Балкон был завален снегом. Они проложили себе дорогу к балюстраде и с нее стали любоваться видом спящего города. Полный месяц освещал широкую улицу, изливал свой нежный свет на барочные очертания университетских корпусов и епископского дворца. От дворца шла тропинка к возвышенности, живописно утыканной домами господ зажиточных бюргеров. И все это утопало в серебристом, призрачном лунном сиянии.

Вольфхен с наслаждением вдыхал холодный воздух, глотал его залпом.

– Какая красота! – сказал он, указывая рукой на город. – И какая тишина!

Но Альрауна, вместо того чтобы любоваться вместе с ним картинами города, стала внимательно рассматривать его самого. Большие черные очи Вольфхена сверкали при лунном сиянии, как два темных опала.

– Как ты красив! – сказала она. – Ты красивее, чем свет луны!

Охваченный сладким томлением, он снял руки с холодных перил и обнял ее.

– Альрауна… Альрауна, – прошептал он.

Какое-то время она это терпела, потом освободилась и слегка ударила его по руке.

– Нет-нет! – сказала она. – Ведь ты – Розалинда, а я – кавалер. Значит, не ты должен ухаживать за мной, а я – за тобой. – Она обвела глазами балкон, увидела в глубине стул, сбросила с него шпагой снег и поднесла Вольфхену. – Вот так! Устраивайтесь, прелестное создание. Увы, вы немного слишком рослое для меня. Ну да это ничего, этому горю можно помочь. – Она церемонно поклонилась и опустилась на колени. – Розалинда! – начала она, – Розалинда, можно ли странствующему рыцарю похитить у тебя поцелуй?

– Альрауна! – прошептал Вольфхен, но она закрыла ему рукою рот.

– Ты должен называть меня «господин». Итак, смею ли я похитить у вас поцелуй?

– Да, мой господин!

Тогда она встала с колен, зашла сзади и взяла в обе руки его голову. И начала, смеясь, приговаривать:

– Сперва – уши: сначала – правое, затем – левое. Теперь – щеки… Этот глупый нос я уже не раз целовала, о да. Наконец – берегись, Розалинда! – твои медовые губки… – Она наклонилась и потянулась через его плечо. Заметив, что он опять собирается обнять ее, она остановилась: – Нет-нет, дорогуша. Сиди благонравно и держи руки на коленях.

Вольфхен сложил руки на коленях и закрыл глаза. Тогда она начала целовать его. Она целовала его долго и крепко. А затем, впившись зубами в губы, укусила его до крови. Капля, сочась, упала на снег и образовала на нем красное пятно. Тогда она выпустила из рук его голову и отошла от него. Ее знобило.

– Взгляни-ка, – сказала она, – сколько снегу набилось ко мне в туфли.

Она сняла с ноги одну туфлю, вытряхнула ее, затем точно так же – другую.

– Надень мои башмаки, – предложил Вольфхен. – Они больше и теплее.

Он быстро разулся, подставил свою обувь к ее ногам, помог ее пяткам уместиться внутри.

– Так лучше? – мягко спросил он.

– Да, теперь мне опять хорошо. В награду за это я тебя еще раз поцелую, дорогуша.

Опять она несколько раз поцеловала его – и вновь закончила тем, что укусила. И оба они смеялись, глядя на красное пятно, выделявшееся на снегу.

– Ты любишь меня, Вольфхен? – спросила она.

– Я только о тебе и грежу, – ответил он.

– А вот если бы я захотела, ты прыгнул бы с балкона?

– Да, конечно, прыгнул бы!

– И с крыши?

– Да, и с крыши!

– И с башни собора?

– Да хоть бы и с башни собора!

– Значит, ты готов для меня на все?

– Да – только подтверди, что ты меня любишь.

Альрауна загадочно улыбнулась, качнула легонько бедрами.

– Я не знаю, люблю ли я тебя, – сказала она с расстановкой. – Но сделал ли бы ты все, чего бы я ни потребовала, в том случае, если бы я не любила тебя?

Красивые черные глаза молодого человека – те, что достались ему в наследство от матери, – засверкали, как два бриллианта. И луна там, в вышине, позавидовав этим звездам, оправленным в хрупкую смертную плоть, убежала за колокольню собора.

– Да, – сказал он, – сделал бы и тогда.

Она села к нему на колени и обвила руками его шею.

– За это, – сказала она, – за это, дорогуша, я поцелую тебя в третий раз.

И она опять целовала его – еще дольше и еще горячее. И опять укусила его – еще сильнее и еще больнее. Но красных пятен на снегу им уже не видно было, так как месяц как раз в ту минуту скрылся.

– Вернемся в зал, – прошептала она, – вернемся!..

Они обулись опять в свои башмаки, отряхнули с себя снег и скользнули под драп.

Яркий свет электрических ламп заставил их на несколько секунд зажмурить глаза. Горячий, застоявшийся воздух показался удушливым. Перепад температур был так резок, что Вольфхен зашатался и схватился за грудь.

– Что с тобой, Вольфхен? – бросилась Альрауна к нему, сразу заметив неладное.

– Ничего… Пустяки. Закололо немного. Теперь все прошло.

И рука об руку они прошли через все залы.

* * *

На следующий день Вольфхен Гонтрам не явился на службу. Он даже не мог встать с постели, ибо у него поднялся сильнейший жар. В нем пролежал он почти девять дней. По временам он бредил, звал ее по имени. Но чаще его лихорадило так, что зуб на зуб попасть не мог.

Он умер, так и не возвратившись к ясному сознанию. Врачи определили: воспаление легких. Его похоронили за городом на новом кладбище.

Фройляйн тен Бринкен прислала к погребению большой венок из темных роз.

Глава двенадцатая

Смерть советника

В високосную ночь этого года над Рейном пронеслась сильная буря. С иезуитской церкви она сорвала крышу. В дворцовом саду вырвала с корнем старые липы. Разбросала понтоны плавательной школы – и разбила их о каменные быки моста.

Буря не миновала и Лендениха. С дома общинного управления она свалила две трубы и разметала амбар при трактире. Но самый большой вред она причинила дому тен Бринкенов, погасив лампаду перед статуей святого Иоанна Непомука.

Ничего подобного не случалось с тех пор, как стоял дом, – то есть в течение нескольких сотен лет. Хотя наутро благочестивые деревенские обыватели опять наполнили и зажгли лампадку, они уверяли, что инцидент предвещает большое несчастье – чуть ли не конец тен бринкеновского рода. Потому что святой Непомук, очевидно, отворачивается отныне от этого лютеранского дома. В противном случае буря не смогла бы загасить лампады.

– Это не иначе