Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

менуэта мадемуазель де Мопен, это дитя фантазии Теофиля Готье, склонялась перед шекспировской Розалиндой. Ее высочество, страстная танцорка (а вдобавок к этому – непобедимая в теннисе, наиболее быстрая на коньках и самая пластично изгибающаяся в гимнастике спортсменка), если бы можно было, кружилась бы охотнее всего только с кем-то из этой парочки, с нею или с ним, да хоть бы и поочередно. Но и другие тоже хотели танцевать с ними. Все этого хотели. Так они и переходили из объятий в объятия; то их сжимали сильные руки молодых мужчин, то они ощущали пышущие жаром под излишне тугими корсетами груди прекрасных женщин.

Гонтрам-отец относился к успеху сына равнодушно. Как раз сейчас он трудился над приготовлением трирского пунша, а это уж точно выглядело поинтереснее. Он начал было травить княгине Волконской долгую байку о каком-то фальшивомонетчике, но ее светлость даже не соизволила сделать вид, что слушает. Все ее внимание поглотила парочка; и, как крестная мать, она гордилась успехом Альрауны не меньше, чем ее названый отец. Один только Манассе был не в духе и все время что-то ворчал сквозь зубы.

– Тебе не следует так много танцевать, – пробовал он останавливать Вольфхена. – Поберег бы себя да собственную дыхалку! – Но юный Вольфхен Гонтрам не слушался этих советов.

Графиня Ольга вскочила и бабочкой вспорхнула к Альрауне.

– Какая прелестная партия, – прошептала она.

И «партия» в кружевах в тон ей ответила:

– Иди же ко мне, малышка-Тоска! – И они закружились, перемещаясь по залу то влево, то вправо; Ольге еле удавалось перевести дыхание, а Альрауна, кажется, в принципе не ведала усталости ни в чем. В какой-то момент, запечатлев на устах Ольги пылкое лобзанье, она увела ее к столу и позволила передохнуть. Вот же бесовка!..

Фрида Гонтрам танцевала со своим братом. Она долго разглядывала его, прямо-таки топила его в серых мудрых омутах собственных глаз, а потом сказала – страстно и чуть сбивчиво:

– Все-таки жаль, что мы с тобой – кровные родственники.

– Почему же? – не сообразил Вольфхен.

Она рассмеялась.

– Ты, глупый мальчишка… Впрочем, по сути, ты прав, задав вопрос «почему». Все эти узы крови не должны ничему препятствовать, ничему мешать. Лишь дряхлые остатки нашего пресловутого «высокоморального» воспитания, словно свинцовые гири, до сих пор тяготят нас, смиряя наши страсти под красивенькими ровными сюртучками – и не давая им проявиться в полной мере!

Вольфхен Гонтрам, ошеломленный этим потоком слов, не уловил ни единой мысли из речи Фриды. Тогда она, рассмеявшись, оставила его и резво повернулась к фройляйн тен Бринкен, сграбастав ее за руку.

– Каково же это – видеть, что из моего непутевого братца получается гораздо более пленительная фифа, чем ты сама? – вопросила она с вызовом. – Впрочем, воздаю должное тебе – в роли бойкого кавалерчика ты куда более компетентна, чем этот олух.

– Ох уж эти распутные белокурые аббатисы, чьей расхристанной породе ты всецело соответствуешь! – Альрауна фыркнула, сама потешаясь над собственной речью. – Много ли милых мальчиков ты испортила, профурсетка с монашеской мордочкой?

– Что только не выдумает Элоиза! Тяжко пришлось моему милому Абеляру, ведь ты знаешь: он был так же изящен и хрупок, как ты[25]. Приходится проявлять сдержанность. Тебе же, дорогуша, никто и в мыслях не причинит вреда: ты у нас словно глашатай новой, свободной веры.

– Мое кружево старомодно и весьма почтенно, – возразил «де Мопен» Альрауны.

– Тем изящнее эта старина оттеняет новизну твоих грехов, – улыбнулась «аббатиса»-Фрида. Она взяла бокал и поднесла его к губам своей партии. – Пей, дитя мое.

К ним подошла графиня, пышущая жаром, с молящими глазами.

– Дай мне потанцевать с ним, прошу! – прошептала она подруге. Но Фрида Гонтрам, приняв неприступный вид, покачала головой.

– Нет, – отрезала она, – не дам. Только если мы посоперничаем на равных началах…

– Она подарила мне поцелуй, – возразила «Тоска». Но «Элоиза» парировала:

– Думаешь, в этот вечер – тебе одной? О нет, ты не настолько особенная. – Девушка повернулась к Альрауне. – Решай же, мой Парис, кого ты выберешь: светскую даму или эту бедную невинную монахиню.

– На срок – до рассвета? – коварно осведомилась Альрауна в образе де Мопена.

– До рассвета – и впредь до того, сколько твоя душа пожелает, – заявила графиня Ольга. И Альрауна рассмеялась в ответ:

– Что ж, я заберу и аббатису, и Тоску! Чем больше, тем веселее. – Заливаясь хохотом, она бросилась к белокурому тевтонцу – тот, облаченный в костюм палача, размахивал над головой потешным топором из папье-маше. – Эй, любезный! – крикнула она. – У меня тут сразу две смутьянки пригрелись. Не желаете ли казнить обеих?

Студент выпрямился во весь рост, засучил рукава и проревел:

– Где же они?

Но Альрауне было не до ответов, ибо теперь ее позвал танцевать полковник двадцать восьмого полка. От полковника ее востребованный «де Мопен» направился вприпрыжку к профессорскому столу.

– Где твой Альбрехт? – спросил литературовед. – И твоя Изабелла[26], раз уж на то?..

– Мой Альбрехт повсюду, господин экзаменатор, – ответила Альрауна. – Их в одном только этом зале добрая сотня. А что до Изабеллы… – Она огляделась. – Изабеллу я могу вам представить прямо сейчас, – заключила она и подошла к дочери профессора, робкой пятнадцатилетней девочке, с изумлением смотревшей на нее во все широко распахнутые голубые глаза.

– Станешь моим пажом, маленькая садовница? – спросила она.

И девушка ответила:

– Да, я бы с удовольствием… Если, конечно, пожелаете.

– Ты могла бы быть моим пажом, если бы я сама была дамой… и моей камеристкой, будь я кавалером. Как видишь, все роли в нашем спектакле взаимозаменяемы.

Девочка усердно кивнула.

– Ну что, профессор, сдала я ваш предмет? – рассмеялась Альрауна.

– Summa cum laude[27], – подтвердил литературовед. – Но все же оставьте мне мою маленькую Гертруду.

– Теперь экзаменовать буду я, – заявила Альрауна тен Бринкен. Она обратилась к крохотному, кругленькому, как бочонок, ботанику: – Какие цветы можно найти у меня в саду, профессор?

– Дивные красные гибискусы, – изрек ботаник, весьма сведущий во флоре Цейлона, – золотые лотосы и белые плюмерии.

– Ох, как же «холодно», – воскликнула Альрауна, – и ни капельки не «горячо». Ну а вы, дражайший герр историк с лицом эллинского лучника? Может, хотя бы вы знаете тайну моих садовых цветов?

Профессор истории искусств пристально взглянул на нее, легкая улыбка скользнула по его губам.

– Fleurs du mal[28], – произнес он, – не так ли?

– Да-да, – подтвердила Альрауна, – все именно так. Но растут они не для вас, господа ученые, – вам придется подождать, пока они завянут и засохнут, как для гербария. – Она выхватила из ножен миниатюрную саблю, поклонилась, шаркнула каблучками и отдала честь. Повальсировав немного с