Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

и что он не испытывает к нему недоброжелательности. Граф должен лишь попросить у него прощения, и все будет хорошо. Он даже оплатит все долги друга – сразу же после свадьбы! Но оба офицера объяснили, что все это очень мило, однако так, увы, не пойдет! Господин ротмистр чувствует себя оскорбленным и требует удовлетворения. Им лишь поручено спросить, не будет ли он столь любезен принять вызов. По три выстрела – с пятнадцати шагов. Доктор Монен ужаснулся.

– Три… три выстрела, – запинаясь, повторил он. Тогда офицер-гусар рассмеялся:

– Ну, успокойтесь же, герр доктор! Суд чести никогда в жизни не допустит такого бессмысленного требования из-за такой безделицы. Это лишь для проформы.

Доктор Монен согласился. Рассчитывая на здравый смысл господ секундантов, он принял вызов. Он сделал даже больше: тотчас помчался к корпорантам-«саксам», попросил секундантов и со своей стороны отправил двух студентов к ротмистру, чтобы поменять условия: он потребовал по пять выстрелов с десяти шагов. Это наверняка произвело бы на маленькую фройляйн впечатление.

Смешанный суд чести, состоявший из офицеров и студентов-корпорантов, оказался достаточно разумен – и выработал следующие условия: каждому противнику стрелять по одному разу, расстояние – двадцать шагов. При таких условиях противники едва ли могли повредить друг другу, а честь между тем все еще будет спасена. Когда решение сообщили графу, тот улыбнулся, зато доктор побледнел как смерть. Ведь он рассчитывал, что все дело окончится взаимными извинениями, а дуэль объявят излишней. Пусть лишь одна пуля – но и она могла найти цель!

Ранним утром они выехали в лес Коттенфорст; все в гражданском, но достаточно торжественно – в семи экипажах. Трое гусарских офицеров и штабной лекарь, затем доктор Монен и с ним – Вольфхен Гонтрам; два корпоранта из «Саксонии» и один из «Гюстфалии», на правах третейских судей; также врач, доктор Пиренбом, пожилой господин из Пфальца, и к тому же двое слуг из корпорации, два офицера и еще помощник штабного лекаря.

В компании находился и его превосходительство тен Бринкен, предложивший свою профессиональную помощь. Его медицинский саквояж давно лежал без дела, так что слуге пришлось основательно почистить инструменты, лежащие в нем.

Ехали целых два часа. Утро выдалось прекрасное. Граф пребывал в отличном настроении – накануне вечером он получил из Лендениха письмецо с одним лишь словом: «Маскотта»[20]. Письмо это лежало ныне у него в боковом кармане – оно-то и наполняло его сладкими мечтами, заставляло ежеминутно улыбаться. Он болтал с товарищами и шутил над этой детской дуэлью. Как лучшему в городе стрелку, ему приятнее всего было бы пулей сбить пуговицу с рукава сюртука доктора. Но так как надо считаться с разными случайными факторами, в особенности когда имеешь дело с чужими пистолетами, лучшим решением было выстрелить в воздух, потому что даже ранить доктора будет с его стороны низостью.

Доктор, сидевший в экипаже заодно с профессором и Вольфхеном, молчал. Он тоже получил накануне письмецо – судя по почерку, несомненно от фройляйн тен Бринкен, с маленькой золотой подковкой внутри. Он даже не прочел письма как следует и, бормоча что-то о детском суеверии, бросил послание на стол. Он, конечно, испытывал страх, самый настоящий животный ужас, и теперь бранил себя на все корки. Надо же быть таким идиотом – попасться в такую историю! Можно ли придумать что-нибудь нелепее – в это чудное утро подставлять свою грудь под пулю! Собственно говоря, есть простое средство выкарабкаться из этой ловушки: попросить у графа извинения. Но стыд перед профессором и еще больше – перед Вольфхеном останавливал его. «Как могу я!.. Пасть в глазах того, кому я так много рассказывал о своих геройских подвигах? Перед ним – и да показать себя трусом! Нет, ни за что!» И для того, чтобы придать себе спокойно-равнодушный вид, он закурил папиросу. Но смертельная бледность выдавала его волнение – дошедшее до самой крайней степени, когда экипажи замерли у места назначения и вся компания направилась по тропинке к поляне у просеки.

Господа врачи подготовили свои походные аптечки. Независимый арбитр приказал открыть ящики с пистолетами и зарядить смертоносные орудия. Он тщательно взвесил оба снаряда, чтобы удостовериться: оба выстрела будут произведены с одинаковой силой. Это было отличное оружие вестфальского производства. Секунданты метали жребий за своих клиентов, тянули спички: короткая – проигрывает, длинная – выигрывает. Ротмистр, тихо улыбаясь в усы, смотрел на слегка искусственную торжественность: ясное дело, эту дуэль решительно никто не воспринимал всерьез. Но доктор Монен отвернулся и уставился себе под ноги. Затем третейский судья отмерил двадцать шагов. Он делал огромные прыжки, так что офицеры скроили несколько недовольные лица. Им казалось не вполне уместным то, что этот господин превращал дело в фарс и так мало соблюдал декорум[21].

– Поляна будет слишком мала! – насмешливо крикнул ему майор фон ден Остен. Но долговязый вестфалец невозмутимо отвечал ему:

– Тогда господа могут встать в лесу – там, среди деревьев, будет еще безопаснее!

Секунданты расставили противников по нужным местам. Посредник в последний раз предложил, не желают ли они примириться. Но это была простая формальность – и, не выждав ответа, он провозгласил:

– Так как примирения не последовало, то прошу господ противников приготовиться.

Доктор Монен был так бледен и так сильно дрожал, что ему пришлось дать на сахаре успокоительных капель.

– Что с вами? – спрашивали его секунданты. – Ободритесь!

Но доктор почти не понимал, что с ним говорят. Он и не видел ничего, а чувствовал только, что все удалились от него и он остался один. Затем послышался голос посредника.

– Раз! – прозвучало в ушах у доктора.

И вслед за тем сейчас же:

– Два!

И вдруг одновременно с этим «два» грянул выстрел. Доктор закрыл глаза. Зубы его стучали. Все вокруг него завертелось.

– Три! – донеслось с опушки, и при этом пистолет доктора как-то сам собой выпалил – и этот неожиданный выстрел так оглушил доктора, что он чуть не упал. Ноги его тряслись, колени подгибались, и, еле сознавая, что происходит вокруг, он грузно, всем своим телом, опустился на свежую от росы почву. Он сидел так где-то примерно минуту – а по личным соображениям, никак не меньше часа, – затем к нему пришло осознание того, что все уже, кажется, закончилось.

– Все позади, – пробормотал он со счастливым вздохом. Он ощупал себя всюду – нет, он даже не ранен! Никто не обращал на него внимания, так что он поднялся сам. Он чувствовал, с какой невероятной быстротой к нему возвращались жизненные силы. Доктор пил утренний воздух большими