Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Он едва слышно говорил, и ей пришлось прильнуть ухом к его губам. Услышав его последние слова, она прошептала:

– Зачем ты это сделал?

Он слабо шевельнул губами:

– Прости меня, Лисбет, я должен был… Барышня…

Она взглянула на него и ужаснулась блеску в его глазах. И вскрикнула:

– Ты… ты любишь ее?

Шофер слегка приподнял голову и прошептал с закрытыми глазами:

– Да… да.

Это были его последние слова. Он погрузился в забытье и пролежал так до утра. Его беспокойная дрема перешла во что-то более умиротворенное – и более страшное.

Заметив это, госпожа Лисбет встала. Она побежала к двери, прямо в объятия старого Фройстхайма.

– Мой муж умер, – сказала она. Кучер размашисто перекрестился и хотел заглянуть в комнату, но Лисбет удержала его.

– Где сейчас фройляйн? – торопливо спросила она. – Она цела? Жива?.. Она вообще пострадала?

Паутина глубоких складок на изборожденном морщинами лице Фройстхайма стала еще заметнее:

– Жива ли она? Да она целехонька! Вот она. Ранена? Ни единой отметины – разве что платье немного загрязнила. – Дрожащей рукой он указал в сторону двора. Там, одетая в мужской костюм, стояла Альрауна. Она резво приподняла ногу, поставила на руку гусара, чтобы вскочить в седло…

– Она позвонила ротмистру, – сообщил кучер, – сказала, что ей, мол, не с кем сегодня прокатиться, вот граф и прислал своего адъютанта.

Лисбет стремглав выбежала во двор.

– Он скончался! – воскликнула она. – Он умер!

Альрауна тен Бринкен обернулась в седле и шлепнула хлыстом по ноге.

– Скончался? – медленно проговорила она. – Как жалко! – Она подстегнула коня и рысцой припустила к воротам.

– Фройляйн! – крикнула Лисбет. – О, фройляйн, фройляйн!

Но стук копыт зачастил по старенькой мостовой, и вновь, как это часто бывало, она видела, как Альрауна скачет по дороге с дерзостью и наглостью, словно надменная принцесса. А за ней следовал гусар, а не ее муж – не Матье-Мария Распе…

– Фройляйн! – завопила она в безумном отчаянии. – Фро-о-ойля-а-айн!

Лисбет помчалась к тайному советнику и излила ему всю свою печаль и горе. Тот внимательно выслушал ее с невозмутимым видом и сказал, что понимает ее скорбь и не держит на нее зла. Даже несмотря на то, что ее покойный супруг уже поступился шоферской должностью, он готов выплатить трехмесячное жалованье. Но да проявит она благоразумие – ибо только он один, очевидно, виноват в этом трагическом происшествии…

Она отправилась в полицейский участок. Там ее встретили куда менее любезно. Они заявили: всем известно, что Распе был самым безрассудным водителем во всей Рейнской области! Он получил заслуженное наказание, и ей следовало вовремя его предостеречь. Ее супруг сам виноват во всем, заявили они, и не следовало обвинять в этом происшествии фройляйн. Разве она управляла машиной?

Она обратилась к городским адвокатам – к одному, ко второму, к третьему. Но это были честные люди; они сказали ей, что не могут взяться за разработку дела, сколько бы она ни заплатила. Конечно, все возможно и вероятно. Почему бы и нет? Но разве у нее есть какие-либо доказательства? Никаких? В таком случае следует вернуться домой и успокоить нервы, ибо тут уж ничего не попишешь. Ничего нельзя изменить. Даже если все обстояло именно так и если бы удалось предоставить доказательства – все равно виновным будет признан ее супруг. Ведь он был взрослым и опытным водителем, а фройляйн – существом неискушенным, почти еще ребенком…

И Лисбет вернулась домой. Она похоронила своего мужа на небольшом церковном кладбище, собрала свои вещи и взвалила их на телегу; взяла деньги, выданные ей тайным советником, забрала сыновей – и была такова.

А в доме спустя несколько дней поселился новый водитель – полный, невысокий. Он злоупотреблял алкоголем. Альрауна тен Бринкен невзлюбила его и стала редко выезжать одна. Но на него не составляли протоколы – и все в один голос утверждали, что он «тихий и прекрасный человек», гораздо лучше «этого безрассудного Распе».

Глава десятая

Воздыхатели Альрауны

– Здравствуй, мотылек! – встретила Альрауна Вольфхена однажды вечером, когда он по обыкновению явился в Лендених.

Красивые глаза юноши засверкали.

– Ежели я мотылек, то ты – огонь, – сказал он.

– Да, и ты обожжешь свои красивые крылышки. Упадешь на землю и превратишься в противного бестолкового жучка. Берегись, маленький волчонок Гонтрам!

– Что ж, – ответил он, – пусть…

И он каждый вечер кружился над этим огнем.

Еще двое вместе с ним летали вокруг огня, обжигались и продолжали летать. Это были доктор Карл Монен и граф Ханс Герольдинген.

Доктор Монен на этот раз ухаживал чрезвычайно серьезно. «Вот наконец настоящая партия, – думал он. – А какое приданое!» И, как опытный кормчий, он стремился к цели на всех парусах.

Немножко влюблен он был в каждую женщину. Но теперь сердце его пламенело как никогда во впалой груди, и те чувства, что он расточал десяти женщинам, каждой порознь, теперь сосредоточились на одной. И как всегда, он не сомневался, что и другая сторона, то есть в данном случае – Альрауна, пламенеет так же, как он, любит безудержно, бесконечно, безгранично.

Днем он говорил с Вольфхеном о своей великой любви, о своей крупной победе. Ему приятно было, что молодой человек ежевечерне гостит в Ленденихе. Доктор Монен смотрел на него как на поверенного своей тайны и пересылал с ним поклоны, поцелуи и маленькие подарки.

Подношение одной только розы он предоставлял кавалерам. Но он был желанный, любимый и никак не мог довольствоваться одной только розой, почему и посылал цветы и шоколад, печенье, веера, безделушки. Он не замечал, как на костре любви сжигал последние остатки своего небольшого кавалерского вкуса.

В Ленденихе доктор Монен бывал так часто, как только позволяли приличия. Большею частью вместе с ним приезжал граф Герольдинген, в настоящее время его друг, а в прежнее – такой же покровительствуемый ученик, как теперь Вольфхен Гонтрам. Вообще доктору Монену требовалось иметь всегда около себя юношу, чтобы посвящать его во все тайны своей науки. Часто, бывало, они вместе с графом отправлялись на поиски приключений. Знакомство, как правило, заводил доктор, но спелыми вишенками, плодами этого знакомства, пользовался граф, чему, конечно, способствовали и его титул, и гусарская форма. В самый первый раз он испытал укол совести – чувствовал себя гнусно, пару дней мучился, – а потом открыто сказал другу, что сделал. Он притом торжественно извинился – мол, девушка делала ему такие авансы, что он не устоял; и он добавил даже, что произошедшее – только