Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Потому что ты слишком напоминаешь большую собаку, – поясняла она, – такую большую, глупую, добрую, верную собаку. Черную, с длинною шерстью, очень красивую, с глубокими, преданными, вопрошающими глазами. Вот почему! Потому что ты только на то и годишься, Вольфхен, чтобы бегать следом за мной с какой-нибудь сумочкой в зубах.

Она велела ему лечь перед ее креслом и легко поставила ножки ему на грудь. Затем, сбросив мягкие замшевые туфельки на пол, она сжала его щеки между пятками, а после и вовсе втиснула кончики пальцев ног между его губами.

– Целуй, целуй давай! – приговаривала она и смеялась.

И он послушно лобзал тонкий шелковый чулок, тесно обхватывавший ее ногу.

* * *

Тайный советник с кислой улыбкой смотрел на эти ухаживания. Насколько молодой человек был красив, настолько сам он был безобразен, и он прекрасно это знал. Он не боялся, что Альрауна влюбится в молодого человека, но постоянное присутствие его уже само по себе вызывало у него досаду.

– Незачем ему каждый вечер являться сюда, – ворчал профессор.

– Вот еще! – возражала Альрауна. И Вольфхен продолжал приезжать.

«Ладно, – думал профессор, – не миновать тебе крючка!»

Так Альрауна сделалась госпожой в доме тен Бринкена с того дня, как приехала из пансиона. Госпожой – и все-таки осталась чужачкой, не сросшейся с этим старым домом, не имевшей ничего общего с тем, что крепко засело в здешней земле. Слуги, служанки, кучера, садовники – все называли ее «фройляйн»; так обращались к ней и в деревне. Как будто речь шла о ком-то постороннем, не своего круга. Что до Вольфхена Гонтрама, то он был для них не иначе как молодой господин.

Это обстоятельство не укрылось от наблюдательного профессора. Он улыбался. «Люди простые замечают, что в ней есть что-то особенное, – отмечал он в кожаной книге. – Чувствуют это и животные». Под животными он подразумевал всех поместных лошадей с собаками, кошек, красавца козла, бегавшего по саду, и маленьких белок, облюбовавших здешние деревья. Вольфхен Гонтрам был для них как приятель; они норовили прильнуть к нему, давали себя погладить, доверчиво подходили вплотную… но стоило только на горизонте показаться Альрауне, как все они панически сбегали. «Только на людей простирается ее влияние, – думал профессор, – а зверье иммунно». Крестьян и обслугу он тоже причислял скорее к зверью. «У них тот же здоровый инстинкт, то же невольное отвращение… Хорошо, что Альрауна родилась теперь, а не пятьсот лет назад: ее бы через месяц прозвали ведьмой и епископ сделал бы из нее себе вкусное жаркое». Вящая антипатия прислуги и животных приводила старика в такой же восторг, как и странное влияние, какое девушка оказывала на людей высшего круга. Он отмечал все новые и новые факты такой привязанности и такой ненависти – хотя и с той и с другой стороны бывали, конечно, исключения.

Из заметок тайного советника явствует, что он не сомневался в наличии у Альрауны какого-то особого свойства, могущего оказывать вполне конкретное влияние на окружение. Этим объясняется то, что профессор старался документировать все факты, способные его гипотезу подтвердить. Правда, благодаря этому жизнеописание Альрауны, составленное ее создателем, было не столько сообщением о том, что и как она делала, сколько долгим перечислением того, что делали другие под ее влиянием: только в поступках людей, соприкасавшихся с нею, отражалась жизнь этой девушки. Тайному советнику она все чаще представлялась некой иллюзией, эфемерной сущностью, неспособной на самостоятельное существование, – лишь отражением в зеркале реальности. Эта идея настолько завладела им, что временами он сомневался в ее человеческой природе: ему казалось, будто он ведет разговор с неким нереальным существом, едва удерживаемым в границах плоти и крови; с бесплотной, безжизненной марионеткой, зачем-то примерившей маску жизни. Это льстило его стариковскому тщеславию – выходит, только он и был конечной причиной всего того, что свершилось благодаря Альрауне, при ее участии.

Вот почему он так берег эту свою куколку, вот почему так нежил и наряжал ее. Он признавал ее госпожой и так же подчинялся ее желаниям и капризам, как все другие, – с той разницей, что настоящим хозяином он считал себя, полагая, что все нити сложной игры находятся у него в руках и что в конце концов Альрауна, как медиум, исполняет только его волю.

* * *

Пятеро мужчин успели основательно подпасть под необъяснимые чары Альрауны тен Бринкен – Карл Монен, Ханс Герольдинген, Вольфхен Гонтрам, Яков тен Бринкен и Распе, шофер. Их имена навек вписаны в гроссбух профессора – и поэтому следует уделить время каждому в скверной истории, что последует далее.

Глава девятая

Альрауна и шофер[18]

Матье-Мария Распе приехал за ней на автомобиле «Опель». Эту машину Альрауне на семнадцатилетие подарила княгиня Волконская. Распе прежде служил у гусар, а теперь помогал старому кучеру с лошадьми. Он был женат и имел двух маленьких сыновей; Лисбет, его жена, взяла на себя управление прачечной в имении тен Бринкена. Они жили в маленьком домике рядом с библиотекой, недалеко от железных ворот двора.

Матье был белокурый, высокого роста, сильный. Он знал свое дело всесторонне – что на уровне рассудка, что на кончиках пальцев; поэтому и лошади, и автомобили покорно повиновались ему. По утрам он седлал ирландскую кобылу своей госпожи, выводил на двор и ждал.

И вот молодая леди медленно спустилась по каменным ступеням особняка в своем уже привычном мальчишеском наряде – желтые кожаные гетры, серый костюм для езды верхом, маленькая остроконечная шапочка над короткими кудрями. Она не вдевала ногу в стремя, а заставляла Распе подставлять сложенные ладони; останавливалась, секунду-другую балансировала в таком положении и лишь потом вскакивала в предназначенное для мужчины седло. Она стегала лошадь хлыстом – и животное, точно ополоумев, срывалось с места и мчало к распахнутым настежь воротам. Матье-Мария едва поспевал на своем сивом мерине следом.

Смуглая Лисбет закрыла за ними ворота. Поджав губы, она посмотрела им вслед – вслед мужу, коего любила, и в спину мисс тен Бринкен, каковую терпеть не могла.

Когда показался луг, фройляйн осадила скакуна, развернула его и подождала, когда Распе нагонит.

– Куда скачем сегодня, Матье-Мария? – спросила она.

– Куда будет угодно вам, – откликнулся он.

Тогда Альрауна дернула за вожжи и поскакала дальше.

– Хоп, Нелли! – закричала она.

Распе ненавидел эти утренние прогулки не меньше, чем жена, – он ощущал себя лишним. Фройляйн будто скакала