Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

в гордом одиночестве, а он был для нее сродни сгустку воздуха или фрагменту пейзажа, а может, и вовсе для нее не существовал. Но потом, когда она уделяла-таки ему толику внимания, он чувствовал себя еще более неловко – ибо так становилось ясно, что она снова просит его сделать что-нибудь странное.

Она остановилась на берегу Рейна и спокойно ждала, пока он поравняется с ней. Он вел мерина неспешно, зная, что у госпожи на уме какая-то новая блажь, – и уповая только на то, что она снова перестанет видеть в нем живого человека. Напрасная надежда!..

– Матье-Мария, – сказала она, – а давай-ка переплывем на тот берег?

Он принялся ее отговаривать, зная заведомо, что к словам она останется глуха.

– Тот берег слишком крут, – заметил он. – На него не вскарабкаться. Да и течение тут – не в пример сильнее… – Ему было досадно. К чему это? Зачем преодолевать реку? Они разве что промокнут, озябнут. Хорошо, если отделаются легкой простудой, а не чем-нибудь посерьезнее. Так ведь можно и утонуть – а из-за чего? Из-за простой прихоти. Распе твердо решил остаться – пусть Альрауна сама творит глупости, если хочет. Какое ему до всего этого дело? О жене надобно печься да о детях, а не о…

Минуту спустя шофер, стиснув зубы, гнал мерина вброд. С большим напряжением он достиг противоположного берега, кое-как взобрался наверх. Он встряхнулся, выругался и поскакал резвой рысью вверх по ручью к своей хозяйке. Она почти не взглянула на него беспокойными насмешливыми глазами.

– Промок, Матье-Мария?

Он смолчал, раздосадованный и оскорбленный. Почему она называет его по имени, почему говорит ему «ты»? Ведь он же шофер, а не какой-нибудь простой конюх! С языка так и рвалась добрая дюжина крепких ответов, но ни один он так и не озвучил.

В другой раз они проскакали мимо плаца, где проводили сборы гусары. Это оказался еще более неприятный инцидент, ибо иные из офицеров и унтер-офицеров знали его еще со времен службы в полку; и усатый сержант второй эскадрильи насмешливо окликнул его:

– Ну, Распе, хочешь еще немного потренироваться с нами?

– Черт бы побрал эту сумасшедшую! – прорычал Распе, но поскакал за Альрауной, когда фройляйн удалилась от плаца на порядочное расстояние.

Затем граф Герольдинген, кавалерист, явился в своем английском пегом мундире и заговорил с ней. Распе остался позади, но она болтала с графом так громко, что он не мог не слышать:

– Ну, граф, как вам мой оруженосец?

– Он великолепен! Как раз под стать молодой принцессе.

У Распе зачесались руки влепить графу пощечину – и барышне тоже, и сержанту, и каждому олуху в эскадроне; всем этим потешникам раздать по хорошенькой оплеухе… Он испытывал жгучий стыд и краснел, как конфузящийся школьник.

Но хуже всего было тогда, когда ему приходилось ехать с ней в машине днем. Он сидел на своем месте за рулем, поглядывая на дверь и вздыхая с облегчением, когда кто-то выходил с ней; шептал проклятия, когда она появлялась одна. Нередко он посылал жену разведать, поедет ли хозяйка кататься одна. Тогда он вынимал поспешно из машины несколько частей, ложился на спину и начинал смазывать-свинчивать, делая вид, будто автомобиль нуждается в ремонте.

– Сегодня, фройляйн, поехать куда-то не выйдет, как видите, – говорил он ей. Стоило ей покинуть гараж, на лице его появлялась улыбка облегчения.

Но не всегда эта хитрость ему удавалась. Порой она оставалась с ним и молча ждала, всем видом говоря, что раскусила обман с его стороны. Приходилось водворять ту деталь, что играла роль сломанной, на место, изо всех сил растягивая время до неотвратимого.

– Ты готов? – наконец спрашивала она, и он кивал. – Вот видишь, у тебя все спорится, когда я рядом, Матье-Мария.

Когда Распе возвращался из этих поездок – автомобиль «Опель» снова оказывался в гараже, а он сам садился за стол, накрытый для него женой, – он иногда дрожал. Он был бледен и затравленно озирался кругом. Лисбет ни о чем не допытывалась. Она все понимала и так.

– Будь она проклята, – шептал шофер. Жена приносила ему белокурых голубоглазых мальчиков, одетых в свежие ночные рубашки, сажала по одному на каждое колено – и только тогда он чувствовал себя более-менее счастливым и самодостаточным в компании весело смеющихся отпрысков. А когда мальчики ложились спать, он выходил во двор, садился на скамейку, закуривал сигару и начинал говорить с супругой.

– Ничем хорошим дело не кончится, – говорил он. – Она все подгоняет и подгоняет. Езжай быстрее, еще быстрее… ты только подумай, за три недели – четырнадцать штрафов.

– Не тебе же их оплачивать, – резонно замечала Лисбет.

– Не мне, – согласился он, – но я порчу себе репутацию. Полицейские, едва только видят белый «Опель» с номерами IZ-937, сразу машут навстречу квитанциями. – Тут Распе даже усмехнулся. – Что ж, стоит признать – машина резвая, но недостаточно быстрая, чтоб от них спастись… – Он помолчал, вытащил из кармана гаечный ключ и поиграл им. Жена просунула одну руку под его локоть, другой сняла ему кепку и откинула назад его спутанные волосы.

– Ты хоть знаешь, чего она хочет? – спросила она, изо всех сил стараясь, чтобы прозвучало это безобидно и безразлично.

Распе покачал головой.

– Нет, душа моя, не знаю. Она сумасшедшая – вот и все. И у нее есть чертова манера говорить, что вы должны делать все, что она хочет, независимо от того, как сильно вы сопротивляетесь этому и точно знаете, что это ерунда. Сегодня…

– Что эта фифа натворила сегодня? – спросила госпожа Лисбет.

И он ответил:

– О… ничего такого, чем бы не промышляла обычно. Она не терпит, если хоть какая-то машина гонит вперед нее, – ей надобно вырваться вперед, даже если у конкурентки фора в тридцать лошадиных сил по сравнению с нашим экипажем. «А ну, вперед!» – велит она мне и, когда я колеблюсь, легонько кладет руку мне на плечо. И тогда в меня будто дьявол вселяется – я гоню как ненормальный. – Шофер вздохнул и стряхнул сигаретный пепел с брюк, после чего продолжил: – Она всегда сидит рядом со мной, и сам факт того, что она – близко, заставляет меня беспокоиться и нервничать. Я начинаю гадать, какую еще ерунду она прикажет мне сделать на этот раз. Преодолевать препятствия – это ее самая большая радость: доски, кучи песка и тому подобное. Черт возьми, я не трус, но должен быть какой-то смысл в том, чтобы каждый день рисковать своей жизнью. «Продолжайте в том же духе, Распе, – сказала она на днях, – и за меня не бойтесь: со мной-то точно