Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Они вели судебные дела тен Бринкена, а число таковых неуклонно росло с каждым днем. Манассе доставались тяжбы, заранее обреченные на успех, а вот Гонтраму – спорные, но их он умело откладывал до тех пор, пока не удавалось прийти к компромиссу.

Отдельная комната имелась и у доктора Монена. Там сидел и Вольфхен Гонтрам, коему Монен всячески протежировал, стараясь воспитать на свой лад. Многими знаниями обладал этот поживший человек, почти столькими же, сколькими и маленький Манассе, но знания эти были как-то сами по себе, а он – сам по себе. Он накапливал знания так, как школьник собирает марки, – единственно потому, что их собирают остальные. Коллекция помещалась в ящике, постепенно пополнялась, но не интересовала хозяина. Только когда кому-нибудь хотелось взглянуть на редкую марку, он доставал альбом и открывал его: «Вот, пожалуйте! “Красная Саксония”, три штуки».

К Вольфхену Гонтраму что-то тянуло его. Возможно, те черные глаза, какие он когда-то любил у матери – любил как мог, как и сотни других прекрасных глаз. Чем дальше в прошлое отходили его отношения с кем-либо, тем они казались ему значительнее. Теперь, по истечении многих лет, ему представлялось, что он был ближайшим другом той или иной женщины, хотя он ни разу не осмеливался поцеловать ее руку. Много значило и то, что молодой Гонтрам принимал всерьез все россказни доктора Монена о его любовных приключениях, не сомневался ни секунды в его геройстве и считал его тем опасным донжуаном, каковым ему самому смерть как хотелось прослыть.

Доктор Монен учил Вольфхена одеваться и завязывать галстук, передавал знания о мире мод – или некое их подобие, накопленное за жизнь. Он давал своему протеже книги для чтения, брал его с собой в театр и на концерты. Он считал себя светским человеком – и таким же хотел сделать Вольфхена Гонтрама.

Нельзя отрицать, что молодой человек действительно обязан был Монену многим. В лице этого доктора четырех факультетов он получил как раз такого учителя, какого ему давно хотелось, – ментора, не требующего никакого вознаграждения, довольствовавшегося самыми простыми успехами своего ученика и гордящегося творением рук своих.

Красив он был несомненно, этот молодой человек с большими черными глазами. И только Карл Монен не замечал этого: для него сама мысль о красоте реализовывалась лишь в тесной связи с какой-нибудь юбкой. Когда Гонтрам еще учился в гимназии, иные старики оборачивались, глазея ему вслед. Зато теперь за ним устремлялись взгляды из-под вуалей и из-под больших шляп – уже не старцев, но красивых женщин.

– Что-нибудь да выйдет, – проворчал маленький Манассе, сидя с советником и его сыном в концертном саду, – ежели она не отвернется, клянусь честью. У нее скоро заболит шея.

– У кого? – непонимающе спросил советник юстиции.

– Да у ее королевского высочества! – воскликнул адвокат. – Поглядите, коллега, – уже с полчаса она смотрит не отрываясь на вашего сына. Шею скоро себе свернет.

– Ах, оставьте, – равнодушно заметил советник юстиции.

Но маленький Манассе не унимался.

– Сядь-ка сюда, Волчонок! – сказал он. Молодой человек повиновался и сел рядом с ним, повернувшись спиной к принцессе. Ах, эта красота пугала маленького адвоката – он видел за ней оскал смерти, совсем как в случае с его матерью. Это его мучило, терзало: он ненавидел мальчика, так же как когда-то любил мать. Ненависть была какой-то странной – точно наваждение, точно горячее желание, чтобы нить жизни молодого Гонтрама поскорее нашла свой печальный конец… все равно от этого не уйти – так лучше сегодня, чем невесть когда. Адвокат думал, что лишь так сможет избавиться от морока, – но тем не менее делал все, лишь бы эту участь отсрочить, и помогал молодому человеку во всем, в чем только мог. Он поддерживал Вольфхена словом, делом и душой – ну а как иначе?..

Когда его превосходительство тен Бринкен украл капитал приемного сына, он был вне себя. «Вы болван, вы идиот», – обрушился он на советника юстиции и чуть в него не вцепился, словно его покойная собачка Циклоп. Он рассказал отцу со всеми подробностями о том, как нагло надули его сына. Тайный советник взял себе виноградники и участки земли, полученные Вольфхеном по наследству от тетки, и заплатил за них ничтожную сумму. А ведь он открыл там целых три источника минеральных вод и теперь их эксплуатировал.

– Вам никогда бы это и в голову не пришло, – спокойно возразил советник юстиции.

Маленький Манассе плюнул с досады. Не все ли равно? Земля стоит сейчас вшестеро больше. А то, что заплатил старый плут, почти все засчиталось как возмещение содержания неприхотливого мальчишки. Форменное свинство…

Но сказанное не произвело никакого впечатления на советника юстиции. Он был добр, настолько добр, что видел в каждом человеке лишь хорошее. В самых обозленных на мир преступниках он умел находить частицу доброго чувства. Он испытывал искреннюю благодарность к тайному советнику, что тот поместил мальчика в своем секретариате, и говорил постоянно о том, что профессор обещал не позабыть Вольфхена в своем завещании.

– Профессор? – Адвокат побагровел от нарастающего внутри негодования. – Да он не оставит парню ни гроша!

Но советник юстиции пожелал на том закончить спор:

– Да, впрочем, не все ли равно? Ни одному Гонтраму никогда не бывало слишком уж плохо на этом свете.

В известной степени он был по-настоящему прав.

* * *

С тех пор как Альрауна возвратилась в Лендених, Вольфхен каждый вечер приезжал туда верхом. О лошади позаботился доктор Монен. Достал он ее у своего друга, ротмистра графа Герольдингена. Ментор обучил своего питомца не одной только верховой езде, но также фехтованию и танцам. «Запомни, все эти маленькие искусства жизненно необходимы светскому человеку», – говорил он, в красках расписывая дикие скачки, победные дуэли и большие успехи на паркете, хотя сам он ни разу в жизни не садился даже на долговязую клячу, не держал в руках рапиры и с грехом пополам танцевал польку.

Вольфхен Гонтрам ставил лошадь графа в конюшню и через двор направлялся в дом. Он всегда привозил розу – только одну, не больше, ибо так научил его доктор Монен, – но всегда самую красивую из роз, какую только можно было найти в городе.

Альрауна получала из его рук розу и принималась медленно ощипывать лепестки. Это повторялось каждый вечер. Ощипав розу, оставшейся веткой она била Вольфхена по лицу, милостиво посвящая его в свои рыцари. Ему больше ничего и не нужно было. Дальше этого не шли его мечты – они не облекались даже в форму желаний, а только витали где-то в