Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

У железных ворот он остановился, позвонил и, ожидая, принялся разглядывать двор. Там, где раньше сиротливо моргала неяркая лампочка, теперь горел газ в монструозном трехрожковом канделябре. Это было единственное новшество, которое бросилось ему в глаза.

В окошке флигеля мелькнуло лицо. Альрауна наблюдала за ним из-за занавески, разглядывая незваного гостя. Она видела, как старый Алоиз, всегда неторопливый, вдруг прибавил шагу и загремел засовами куда проворнее обычного.

– Добрый вечер, молодой господин! – Слуга распахнул тяжелые створки. В голосе его звучала неподдельная радость.

Франк Браун, вместо того чтобы просто кивнуть, протянул ему руку и назвал по имени – словно вернулся домой после недолгой отлучки, а не после долгих лет скитаний.

– Как поживаешь, Алоиз?

Со стороны конюшни, смешно перебирая старыми ногами, уже бежал кучер Фройстхайм. Он запыхался, лицо его раскраснелось, но глаза сияли.

– Молодой господин! – воскликнул он на бегу. – Прибыл! Боже, до чего же радостно. Добро пожаловать в имение Бринкенов!

– Фройстхайм! – Франк схватил его за обе руки и крепко сжал. – Ты, я смотрю, всех живых – живее? Вот уж кого не чаял увидеть!

Из кухонной двери, толкаясь и обгоняя друг друга, уже валила вся прислуга: толстая экономка, кухарка с засученными рукавами, камердинер Павел, две древние служанки, на ходу вытирающие красные руки о фартуки. Все они теснились вокруг, спеша услыхать хоть слово из его уст. А молодые, те, кто поступил на службу уже после его отъезда, стояли чуть поодаль, смущенно улыбаясь и тараща глаза на того, о ком, видно, немало слышали.

Чуть в стороне, прислонившись к стене конюшни, стоял шофер и курил трубку. Даже на его обычно безучастном лице проступило подобие дружелюбной улыбки.

Альрауна не отрываясь наблюдала сцену из окна. Губы ее тронула едкая усмешка.

– Мой уважаемый опекун, как я погляжу, пользуется здесь любовью, – процедила она сквозь зубы и, распахнув створку, крикнула вниз, резко и властно: – Вещи господина отнесите в его комнату! А ты, Алоиз, проводи его наверх!

Словно ледяной ветер пронесся над двором. Радостное возбуждение слуг мгновенно угасло. Улыбки ушли с лиц, головы поникли. Наступила тяжелая тишина. Только старый Фройстхайм, прежде чем отойти, еще раз молча, с чувством пожал ему руку и тихо сказал:

– Хорошо, что вы приехали, молодой господин. Хорошо…

Франк поднялся к себе проводить привычный ритуал: умыться с дороги, сменить пыльный костюм. Когда он закончил, явился камердинер с докладом, что стол накрыт.

В столовой несколько минут он был один. Взгляд его скользнул по знакомым с детства предметам. Гигантский дубовый буфет по-прежнему возвышался у стены, и на его полках все так же красовались золотые блюда с фамильным гербом тен Бринкенов. Но все они пустовали. Ни фруктов, ни сладостей.

– Слишком рано для фруктов, – пробормотал он про себя. – Или, может, кузина моя не придает таким мелочам значения… или просто не любит незрелые яблочки!

В дверях бесшумно появилась Альрауна. Черный шелковый жакет, дорогие кружева, короткая юбка – она была само совершенство и сама холодность. На мгновение помедлив у порога, словно позируя для портрета, она плавно приблизилась к Франку.

– Добрый вечер, кузен.

– Добрый вечер, – ответил он, протягивая руку.

Она подала ему два пальца, едва касаясь его руки. Он сделал вид, что не заметил этого, и взял всю ее руку, пожав ту крепко и тепло.

Она повела подбородком, указывая на стол, и села напротив. Пауза затянулась.

– Мы, кажется, должны говорить друг другу «ты»? – наконец произнесла она тоном, не допускающим особой теплоты.

– Конечно, – ответил он, – таков у Бринкенов давнишний обычай. За твое здоровье, маленькая кузина! – прибавил он, поднимая бокал.

«Маленькая кузина! – подумала она. – Я для него не больше чем кукла!»

– За твое здоровье, герр опекун!

«Герр опекун!» Это заставило его улыбнуться – и задуматься: он что, взаправду ей кажется таким уж старым?

– За твое здоровье, крошка!

«Крошка! Положительно, он меня считает маленькой! Но мы-то еще померимся с тобою силами, герр кузен!»

– Как здоровье твоей матери? – спросила она.

– Благодарю. Но ведь ты ее совсем не знаешь. Почему бы тебе как-нибудь не собраться к ней в гости?

– Знаешь, это как-то не приходило мне в голову. Старик почти никогда не вспоминал о ней… А о тебе вообще не говорил… Признаюсь, меня удивило, что он выбрал опекуном именно тебя!

– Он сделал это не без умысла, – произнес Франк задумчиво.

– Какой же у него мог быть умысел?

Он пожал плечами.

– Какой? Я пока не знаю. Но это видно будет.

В таком духе продолжался разговор – мячами от одной к другому летали короткие фразы. Они придерживались вежливого, любезно-предупредительного тона, но наблюдали друг за другом, изучали реакции, были все время настороже. После трапезы она повела его в музыкальную комнату.

– Может, чаю? – спросила она. Но он попросил себе виски с содовой.

Они сели и продолжали разговаривать. Вдруг она встала и подошла к роялю:

– Хочешь, я спою тебе что-нибудь?

– Если тебе угодно, – вежливо откликнулся Франк.

– Что же хотелось бы тебе послушать?

– Да ведь я же не знаю твоего репертуара, маленькая кузина.

«Опять, – подумала она, кусая губы. – Ну, от этого я уж отучу тебя!»

Она взяла пару нот, спела полстрофы. Прервалась, начала другую песню. Оборвала и ее, пропела лишь пару тактов из Оффенбаха и опять – пару строк из Грига.

– Кажется, ты не в настроении, – спокойно заметил он.

Она положила руки на колени, помолчала, нервно барабаня пальцами по коленным чашечкам. Потом – вскинула руки и быстро опустила на клавиши. И начала:

Жила-была пастушка,

Сердечна и мила,

Хорошая пастушка —

Пасла овец она.

Альрауна обратилась к нему, поджав губы. О да, это личико, обрамленное короткими локонами, вполне могло принадлежать хрупкой пастушке.

Она настригла шерсти,

Сцедила молока,

Добро все это вместе

Под крышу занесла.

«Прелестная пастушка! – думал он. – И… бедные овечки!»

Она качала головкой, отставив вбок левую ножку, в такт постукивала изысканной туфелькой по паркетному полу.

Кот смотрит воровато

На крынку молока,

Достать – далековато,

Была, эх, не была!

А ну, шельмец, не суйся

Из дальнего угла,

На крынку не любуйся —

Вот скалка, вот метла!

Она широко улыбнулась ему, блеснув зубами. «Я что, должен играть роль кота для нее?» – подумал он. Ее лицо чуть посерьезнело,