Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

или, может, в Вест-Индии, где в шутовских республиках забавлялся игрой в революцию; или, наконец, на каких-нибудь островах Индийского океана, где предавался разврату с достойными дочерями умирающих народов.

Дом встретил его запахом воска и чуть уловимой сухостью старого дерева. Шаги гулко отдавались в тишине, когда он поднимался по лестнице с перилами, до сумеречного блеска отполированными руками многих поколений. Белые стены второго этажа, казалось, дышали историей: тесными рядами здесь висели гравюры, темные от времени, соседствуя с картинами, еще хранившими запах свежего лака.

Комнаты матери были залиты солнцем. Оно просачивалось сквозь желтый шелк гардин, ложилось теплыми квадратами на паркет и заставляло старых голландцев на стенах гореть скрытым огнем. Тен Бринкены смотрели на него с портретов – умные, спокойные лица людей, ведавших цену жизни и смерти. Вот, например, его прадед в мундире времен империи, надменный и прямой. А рядом – красивая шестнадцатилетняя бабушка в платье с кринолином, какой она была на заре Викторианской эпохи: нежный, еще не распустившийся бутон. Отец, мать… ну и он сам. Мальчик с большим мячом, белокурые локоны спадают на кружевной воротник. Потом – чуть старше, в черном бархате пажа, с фолиантом на коленях, серьезен не по годам.

В соседней комнате царил уже иной мир, собранный по кусочкам из великих галерей Европы. Дрезден, Кассель, Брауншвейг, палаццо Питти, Прадо, Амстердам. Тут Рембрандт вполголоса переговаривался с Франсом Хальсом, а Мурильо чуть ревновал к соседству с Тицианом. Веласкес, Веронезе. Все они, чуть выцветшие, горели сейчас багрянцем в косых лучах весеннего солнца. Дальше шли современники, пестрая компания, где рядом с удачей соседствовала неудача, но не было места пошлости. Ни единой разрумяненной мадонны, ни одного приторного натюрморта.

Мебель тут жила своей жизнью. Красное дерево ампира, строгие линии Директории, уютная округлость бидермейера – все это, накопленное веками, стояло здесь не в музейном порядке, а в какой-то уютной, почти домашней беспорядочности. Была в том своя странная, необъяснимая гармония, словно все эти стулья, столы и этажерки связывало невидимое родство.

Наконец он поднялся к себе. Здесь время остановилось два года назад. Все было так, как в тот день, когда он в последний раз захлопнул за собой дверь: стул придвинут к столу, на бумагах – увесистое пресс-папье. Мать следила, чтобы прислуга ничего не трогала, не смахивала пыль с его святынь. И здесь, в его личном царстве, хаос уже не казался уютным – он был диким, первобытным, торжествующим. Пять частей света прислали сюда то, что таилось в них странного, редкого, причудливого. На полу, на стенах, свисая с потолка, – всюду теснились трофеи. Безобразные деревянные идолы с архипелага Бисмарка скалились на изящные китайские и аннамитские флаги. Охотничьи трофеи соседствовали с чучелами: шкура ягуара, убитого им в сельве, распласталась под лапами тигра из Бенгалии. Огромная сеть, подвешенная к потолку, хранила в своих ячеях скелет рыбы-пилы и серебристый прах тарпона. Пауки величиной с тарелку застыли в банках со спиртом, раковины причудливых форм громоздились на индийских барельефах. Шива, Кришна и Ганеша соседствовали с циничными истуканами из забытых богом племен чанов.

А между ними, на каждом свободном клочке стены, теснились картины и гравюры. Смелый Ропс, безумный Гойя, причудливые наброски Жака Калло. Хогарт и Круиксганк – пестрая, жестокая, прекрасная компания. Всюду, в каждой безделушке, в каждой царапине на бронзе, в каждом пятнышке на шкуре, был он сам, Франк Браун. Его пуля уложила ту белую медведицу, чей мех глушил шаги. Его леска вытянула из океана эту чудовищную рыбину с трехстворчатой челюстью. Он отнял у дикарей эти отравленные стрелы. Жрец из Маньчжурии подарил ему этого хитро глядящего идола и те высокие серебряные греческие чаши. Самолично выкрал он тот черный камень из лесного храма в Гуддон-Бадагре; сам же пил из вот этой чаши на брудершафт с главарем индейского племени тоба на болотистых берегах Пилькомайо. За этот кривой меч он отдал свое лучшее ружье малайскому вождю в Северном Борнео; а за вон те ятаганы – свои карманные шахматы вице-королю Шаньдуна. Магараджа Игатпури, в благодарность за спасение жизни на слоновой охоте, прислал ему эти ковры, а жрец Кали, страшной богини, вручил ему восьмирукую статуэтку с алтарем, еще хранящим запах крови.

Каждая вещь представлялась узлом в сети его памяти. Опиумные трубки, табакерка, сплавленная из серебряных мексиканских долларов, плотно закрытая коробочка с ядами. Золотой браслет с глазами тигра… Он вспомнил смешливую девушку-красотку из Бирмы. «Многими поцелуями должен был ты заплатить за это», – шепнула память голосом совести.

На полу громоздился двадцать один ящик и сундук. Новые сокровища, пока еще не распакованные, ждали своей очереди. Он рассмеялся, спрашивая себя вслух:

– Куда же я их дену?

На персидском копье, висящем перед окном, величественно покачивался большой белый какаду. Красный клюв его горел на солнце.

– Здравствуй, Петерхен, – обратился к нему Франк.

– Атья, саиб! – пронзительно ответила птица, и в этом приветствии послышались далекие малайские острова. Она важно сошла по копью вниз, перепрыгнула на стул, потом – на пол и, смешно переваливаясь, поднялась к нему на плечо. Расправив огромные крылья, словно прусский геральдический орел, она снова закричала: – Саиб, саиб! Атья!

Франк почесал ей шею, и птица благодарно подставила голову.

– Ну как ты, Петерхен? Скучал по мне?

Он спустился и вышел на застекленную веранду, где мать уже накрыла чай. Внизу, в саду, полыхал белым пламенем огромный разлапистый каштан, а дальше, за оградой монастырского парка, цветущие луга уходили к самому горизонту. По дорожкам, неторопливо перебирая четки, прогуливались францисканцы в коричневых сутанах.

– Смотри, это патер Варнава! – воскликнул он.

Мать надела очки, всмотрелась и покачала головой:

– Нет, это патер Киприан…

На железных перилах балкончика дремал зеленый попугай. Увидев какаду на плече Франка, он мгновенно ожил, перелетел поближе и затараторил:

– All right! All right! Lorita real di Espana e di Portugal! Anna Mari-i-ia! – Бесстрашно подскочив к огромной белой птице, уже угрожающе раззявившей свой клюв, он прошептал, дразнясь: – Ка-ка-ду!

– Феликс, ты все такой же нахал? – поинтересовался Франк.

– С каждым днем все хуже, – отозвалась мать. – Если дать ему волю, он дом разберет по щепкам. – Она обмакнула кусочек печенья в чай и протянула его «нахалу».

– А Петерхен, – спросил Франк, – выучил что-нибудь новое?

– Ничего, – ответила ему мать. – Только имя и несколько слов по-малайски.

– Малайский ты, увы, не понимаешь, – заметил он с улыбкой.

– Зато я прекрасно понимаю зеленого Феликса! – Она взяла попугая, уже успевшего подобраться к масленке, и водворила обратно на перила. – Он болтает целыми днями, на всех языках, и вечно что-нибудь новое. Иногда