Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Но девушка продолжала гипнотизировать его своим взглядом. Франк чувствовал, что воля его тает. И, сделав над собою усилие, отвернулся, чтобы не видеть ее.

Но в ту же минуту раскрылись ее уста.

– Не уезжай, – произнесла она с мольбою, – останься!

– Нет! – закричал он. – Не хочу. Ты погубишь меня так же, как и других!

Он подошел к столу, взял два куска ваты и заткнул себе уши.

– Теперь можешь говорить что тебе угодно, – заявил он, – я тебя не слушаю, я тебя не вижу. Я должен уехать, и ты это знаешь, поэтому не удерживай меня.

«Не слышишь и не видишь, – подумала Альрауна, – но ты не потерял способности еще чувствовать». Она подошла к нему и слегка коснулась руками его лица. Он внимал ее касаниям, дрожи в ее пальцах, передававшей на тайном языке плоти: останься со мной, не покидай меня! Как сладко было прикосновение этой маленькой ручки.

«Вот, вот, сейчас вырвусь, еще только одну секунду».

Он закрыл глаза и затаил дыхание.

«Одну только секунду…»

Но в эту минуту она обхватила его шею и горячее дыхание коснулось его лица.

«Как странно, – подумал он. – Ее нервы говорят, а мои – понимают этот язык».

Тихо, чуть слышно она вытащила из его ушей вату и стала нашептывать страстные и ласковые слова, бесконечный журчащий ручеек посулов и восхвалений. В какой-то миг он понял, что не разбирает отдельных слов – ухватывает лишь смысл в общем. И смысл тот был яснее некуда. Она уже не умоляла его остаться, а триумфаторски нашептывала: «Как хорошо, что ты остаешься».

Его веки все еще были опущены. Он все еще слышал лишь неясный шепот девушки, чувствовал кончики пальцев, исследовавшие легонько его грудь и чело. Она не тянула его, не настаивала ни на чем – и все же он чувствовал ее властный импульс, внушавший всем его нервам вернуться к кровати, опрокинуться на нее. Медленно, медленно давил импульс на него, опускал вниз…

Альрауна вдруг вскочила. Франк открыл глаза и увидел, как она бежит к двери – и запирает ее, а потом еще и плотно задергивает гардины окна. Тихо разлился по всей комнате тусклый сумрак.

Франк хотел подняться, встать. Но Альрауна вернулась прежде, чем он пошевелился. Она сбросила с себя черный халат, подошла к нему. Вновь закрыла ему веки пальчиками, прижала свои губы к его губам. Он почувствовал в своих ладонях ее маленькую грудь; ощутил прикосновения пальцев ее ног, игравших с плотью его икр. Ее локоны нежно касались его щек…

И он перестал сопротивляться.

– Ведь ты не едешь, нет?

Она прекрасно знала ответ сама, но хотела услышать нужные слова от него.

– Да, – тихо сказал он, – не еду.

В ответ на него посыпались поцелуи. Они все лились и лились, как майский ливень. Ее нежности пахли терпким миндалем на вечернем ветру. Ласковые слова так и сыпались с ее уст – каскадами мерцающих жемчугов в парковый пруд.

– Ты научил меня всему этому, – шептала она. – Ты показал мне, что такое любовь, и должен остаться для той любви, какую сам для себя создал. – Расстегнув рубашку у него на груди, она коснулась устами его раны и в каком-то экстазе стала говорить:

– Я сделала тебе больно, я чуть не попала тебе в сердце. Хочешь, бей меня! Если прикажешь, я сейчас принесу кнут, делай со мной что хочешь, режь меня ножом, пей мою кровь, все, чего хочешь, все… все. Я твоя рабыня.

Опять он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

«Нет, ты не из породы рабынь, – подумал он. – Ты всегда была повелительницей».

* * *

Когда Франк сидел в библиотеке, то иногда ему казалось, что в углу раздается чей-то лукавый смех. В первый раз ему показалось, что там спряталась Альрауна, но он никого не нашел. А услышав этот смех во второй раз, он побледнел. «Это потешается надо мной дядя Яков, – подумал Франк Браун. – Это его хриплый гогот, он издевается надо мною».

Он стал себя подбадривать.

«Обман чувств, – решил он, – в этом нет ничего удивительного: нервы мои крайне напряжены».

Он жил в каком-то угаре. Но за каждым подъемом чувств следовал упадок сил. Тогда он целыми часами бродил точно в тумане – и ко всему относился апатично. И только при встрече с Альрауной он снова возвращался к жизни – тогда рьяно бежала по венам кровь его, в обычный час еле-еле текшая.

Да, это правда, он был ее учителем. Он раскрыл ей все тайны любви, тайны тех чар, которые сам узнал на Востоке, где любовь считается высоким искусством. И вместе с тем ему казалось, что он вовсе не ее учитель, что он только вызвал к жизни заложенные в ней от природы дикие инстинкты. Разве не случалось сплошь и рядом, что от одного только намека его она воспламенялась, как порох?

Это он бросил факел. И все-таки его ужасал этот пожар, сжигавший его тело.

Прислуга, любившая его, качала головой, видя, что с ним творится. Как-то раз, идя двором, он повстречался со стариком Фройстхаймом.

– Вы не ездите больше верхом, – заметил старик.

– Нет, не езжу, – тихо отвечал Франк. И, видя, что старик как будто собирается что-то сказать ему, остановил его. – Нет-нет, не надо, старина. Я знаю, что ты хочешь сказать мне. Но я не могу, понимаешь, не могу.

И с этими словами ушел. Старик долго смотрел ему вслед, затем покачал головой и перекрестился.

* * *

Как-то вечером, проходя через парк, Франк увидел на скамье Фриду Гонтрам. Она сидела тихо, неподвижно, словно кого-то ждала – а может, и не ждала вовсе, просто сидела, потому что больше некуда было идти. Он подошел, поздоровался.

– Вы воротились, Фрида?

– Два месяца прошло, – просто ответила она.

– Уже? – Франк почувствовал, как по спине пробежал холодок. – А мне казалось – не больше недели. – Он помолчал. – Как ваш брат?

– Умер. В Давосе. Мы похоронили его там – я и викарий Шредер.

– Умер, – эхом повторил Франк и опустил голову.

Долгая тишина повисла между ними, густая, как вечерний туман над Рейном.

– Что в мире нового? – спросил он наконец. – Мы живем здесь отшельниками, никого не видим.

– Новости невеселые, – ответила Фрида. – Княгиня скончалась от удара. А Ольга…

– Нет, – перебил он резко. – Не надо. Смерть, смерть и смерть – кругом одна смерть.

В глубине души он радовался, что Фрида вернулась. Они говорили мало, но подолгу сидели вместе в те часы, когда