Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

и свежей кровью последних страданий – ибо ведомо мне, что прекраснейшие цветы вырастают на почве, упоенной кровью. Правдиво, прекрасная подруга моя, правдиво все то, что я тебе тут рассказал, – но, глядясь в зеркало, я читаю в нем и много других, непохожих, почти уже забытых правд…

Прими же, сестрица моя, эту книгу. Забери ее у безумца – у высокомерного глупца, у мечтателя с печатью молчания на устах. От человека прими ее, любовь моя, – и от того, кто всегда ступал не в ногу с жизнью, а как бы вразнобой с ней…

Мирамар – Апулия – Брионские острова.

Апрель – октябрь 1911 г.

Перевод с немецкого Г. Шокина

Рассказы

Из дневника померанцевого дерева

…так много тех, кто с магией в ладах:

То женщины, мужчины, даже дети,

Они везде – но держат то в секрете.

Ариосто «Неистовый Орландо», песнь VIII, I

Уважаемый доктор, если я иду навстречу вашему предложению и заполняю страницы этой тетради, предоставленной вами, то знайте – это результат моих обдуманных решений и ясных намерений. По сути, это противостояние между вами, главным врачом лечебницы для душевнобольных, и мной, вашим новым пациентом, не далее как три дня назад сюда, в больницу, доставленным. Инвектива, ставшая причиной принудительного содержания меня здесь, – вы уж простите за юридический термин, но как студент-юрист я прибегаю к точной лексике – заключается в том, что я якобы «страдаю навязчивой идеей о превращении меня в померанцевое дерево».

Герр доктор, попробуйте доказать, что это лишь навязчивая идея, а не реальный факт. Если вам удастся убедить меня в вашей точке зрения, то я «исцелюсь», не так ли? Если вы докажете, что я сейчас – такой же человек, как и все остальные, и лишь вследствие нервного расстройства впал в эту болезненную мономанию, как и тысячи других пациентов по всему миру, то, доказав это, вы вернете меня в мир здоровых людей и мое «расстройство» будет искоренено.

Однако я, находясь в положении обвиняемого, имею полное право на представление доказательств собственной правоты. Данными строками я стремлюсь убедить вас, дорогой герр доктор, в неоспоримости моих утверждений. Вы же видите: я мыслю ясно и каждое слово взвешиваю спокойно. Я искренне сожалею о своих прошлых выходках, тревоживших ваш покой. Вы, вероятно, связываете такое поведение с моим патологическим состоянием? Но я полагаю, герр доктор, если бы вас или другого здравомыслящего человека хитростью упекли в психиатрическую больницу, ваше поведение мало бы отличалось от моего.

Вчерашняя продолжительная беседа совершенно успокоила меня. Теперь я понимаю, что мои родственники и университетские друзья, поместив меня сюда, желали мне только добра. И это взаправду благо для меня. Ведь если мне удастся убедить вас, такого известного европейского психиатра, в справедливости моих положений, то даже самый закоренелый скептик признает факт сего «чуда».

Вы просили подготовить в этой тетради мою подробную биографию и изложить все соображения относительно того, что вы называете моей идеей фикс. Прекрасно понимаю, хотя вы и не озвучили этого прямо, что для вас, добросовестного и верного служителя науки, представляет ценность как можно более полная картина болезни из уст самого пациента. Я же желаю выполнить все ваши просьбы, надеясь, что, осознав свою ошибку, вы облегчите мое превращение в дерево – процесс, с каждым часом становящийся все более осязаемым.

На самом деле, большая часть моих документов ныне у вас на руках; и там, дорогой герр доктор, – исчерпывающий curriculum vitae[41], приложенный к моему университетскому свидетельству. Там содержится вся необходимая биографическая информация, поэтому буду краток. Я – сын рейнского фабриканта. В восемнадцать лет я сдал экзамен зрелости, служил вольноопределяющимся в гвардейском полку в Берлине, а затем вовсю наслаждался студенческой жизнью в различных университетах, изучая юриспруденцию. Многократно бывал в европейских командировках, но окончательно обосновался в Бонне, готовясь к докторскому экзамену. Все это, герр доктор, представляет для вас и для меня не меньший интерес, чем история, длящаяся с 22 февраля прошлого года. В этот день я познакомился на масленичном балу с чародейкой (боюсь вызвать ваш скепсис, используя это слово!), чьей волей и был обращен в померанцевое дерево.

Следует сказать несколько слов о ней. Госпожа Эми Стэнхоуп имела репутацию весьма выдающейся личности. Всеобщее внимание устремилось к ней. Я отказываюсь описывать ее красоту, ибо вы можете высмеять подобное описание, сделанное влюбленным человеком, и счесть его чрезмерным. Но вот вам факт: ни один из моих друзей и знакомых не остался к ней равнодушным, и каждый был счастлив от одного ее слова или улыбки.

Госпожа Эми Стэнхоуп переехала в Бонн относительно недавно. Она тогда жила на Кобленцерштрассе, в роскошной вилле, обставленной с безупречным вкусом. Ее дом привлекал офицеров королевского гусарского полка и представителей всех престижных студенческих объединений. Примечательно, что среди ее гостей никогда не было дам, что, как она сама не раз признавалась, объяснялось ее нетерпимостью к женской болтовне. Она также не посещала ни одну боннскую семью. Неудивительно, что городские сплетники немедленно сделали объектом своих нападок эту блистательную незнакомку, ежедневно разъезжавшую по улицам в роскошном белом автомобиле. Слухи о происходящем по ночам в ее доме распространялись с безумной скоростью. Местная клерикальная газета даже опубликовала абсурдную статью под заголовком «Современная Мессалина», первые слова которой: «Quosqe tandem![42]» – красноречиво свидетельствовали о культурном уровне редактора. Однако должен подтвердить – и, я уверен, большинство моих знакомых, имевших честь быть принятыми у госпожи Стэнхоуп, со мной согласятся, – что в ее доме никогда не совершалось ничего выходящего за рамки строжайших общественных приличий. Единственное, что она предоставляла своим поклонникам – всем без исключения, – так это руку для поцелуя; и только лишь один престарелый полковник-гусар имел привилегию прикладывать свои усы к ее белой ручке немного выше, чем остальные. Госпожа Эми Стэнхоуп держала нас всех в таком строгом подчинении, что мы ощущали себя благонравными пажами; ухаживания приобретали почти рыцарско-романтический характер.

Тем не менее случилось так, что ее дом опустел. Это произошло внезапно.

Шестнадцатого мая я уехал на день рождения матери, а по возвращении с немалым удивлением узнал, что по приказу полковника дальнейшее посещение виллы Стэнхоуп на Кобленцерштрассе офицерам гусарского полка строго-настрого воспрещено. Офицеры во главе корпусов последовали его примеру. Я расспрашивал сокурсников, что происходит, и мне ответили, что полковой приказ обязателен и для них, ибо невозможно, чтобы младший по званию член корпуса посещал дом, избегаемый офицерством.