Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Степан повернулся, и племянник немедленно захлопнул дверку.

— Ты вот даже поинтересоваться не пришел. А ведь с птичником твоим мы решили, — сказал Смолин. — Такой бой выдержал, пока доказал, что нечем нам свиней кормить. Лет пять еще нечем будет.

— Что ж они там, совсем без голов? — спросил Пушмин.

— С головами, как видишь, разрешили. Переселяем ваш птичий двор в новый свинарник.

— И для дела польза, — веско заявил Пушмин.

— А с домом как же? — вмешалась хозяйка. — Как хочешь, Павел Егорович, на квартиру мы не поедем. Будь она хоть золотая…

— Интересное дело, а кто сейчас в город собрался?

— Так то в город… — смутился Пушмин.

— Квартиры-то там похужей… Ты мне вот что скажи, Иннокентьевич. Только по-честному. Поехал бы? К этому…

— Что ж мы, Павел Егорович, дурные совсем, — заулыбался Пушмин. — Думали, еще полчаса ждем, а потом с сердцем будет плохо у нее. Отложим, значит…

— Рассчитали, выходит?

— Он-то всё в окошко глядит, всё в окошко — идет аль нет.

— Ну, хитрый ты, Иннокентич, — дошло до Степана.

— Разведчик как-никак бывший, — похвалился Пушмин. — Так как, Павел Егорович, с домом будем?

— Я к вам с уважением хотел, лучшую квартиру выделил в поощрение… Ладно, перевезем вашу развалюху.

— И чтобы на самом бережку, Павел Егорович.

— На бережку так на бережку…

Племянник, осмелев, снова высунулся из кабины:

— Дядя Петя, ты жалобу, жалобу напиши. Я с нею к прокурору сразу.

— Напишу, — сказал Пушмин. — Ты мне за кабанчика ещё и копейки не отдал. Картошки половину перевез…

Племянник торопливо захлопнул дверку.

— Ну что? — поднялся Смолин. — Заселяемся?

Они со Степаном занесли в избу сундук. Пушмины бросились забирать сгружаемые с машины вещи.

— Доха-то… — давилась от смеха хозяйка. — На ней Буран всю зиму спал. Блох-то в ней…

— Оставь, пусть увозит, — сказал Пушмин. — И это все пусть увозит. Новую мы с тобой, мать, мебель купим. Модную.

— Я половики только соберу…

— Езжай! — махнул Пушмин шоферу. — Езжай, езжай…

— Решили, выходит, со свинарником? — спросил Степан Смолина.

— На себя беру, — сказал тот. — Сколько можно хреновину пороть? Ты молчи пока. Поставим перед фактом. Что мне — лучший птичник в районе по ветру пустить?

Следы прошлые…

— Больше ты к своему председателю не пойдешь! — заявил пьяненький Филимон и, поставив у двери ружье, сел рядом на порог, скрестив на груди руки. Мария Федоровна вышла из другой комнаты и, спокойно повязывая платок, смотрела на мужа. Тот заерзал в смущении, взял ружье, положил на колени. Подобие улыбки проскользнуло по суровому лицу Марьи Федоровны. Она подошла к Филимону, забрала у него ружье.

— Грех смотреть на тебя, Филимон, — сказала она, вешая ружье на стенку у входа. — Как наберешься — дурак дураком.

— Дурак, да? Дурак… А мужика своего срамить на всю деревню? Я, может, с того и пью. Организм свой успокаиваю.

Филимон неожиданно всхлипнул и отвернулся.

— Ты его всю жизнь, считай, успокаиваешь. Другой бы какой уже спокойный был…

— Я, Марья, не в укор тебе. Я понимаю… Люди говорят…

— А пусть говорят. Человек при смерти лежит. Он мне все-таки муж.

— Муж?! — взвился и даже взвизгнул Филимон. — Чего ж он мужем не был, когда столь лет носа не казал? Ни тебе, ни дочери ни строчки не отписал. Я к Наташке, как к родной. Она меня отцом называет… Заявился — спросил у кого, где дочка, как вы жили? Слово тебе сказал? Не было тебя для него, не было… — Он снова схватил ружье и побежал к двери: — Не пойдешь, сказал!

— У тебя водки не осталось? — отвернулась и подошла заглянуть в буфет Марья Федоровна.

— Это ещё зачем? — безмерно удивился Филимон и даже ружье опустил.

— Растирать его надо. Доктор велел…

— Марья! Не доводи! — закричал Филимон и, решившись, выстрелил в потолок.

Марья Федоровна спокойно посмотрела на испуганного Филимона, и почти сразу же приоткрылась дверь и в избу осторожно заглянул Лыткин.

— Не помешаю? — спросил он.

— Помешаешь! — взвизгнул Филимон, но сразу же спохватился: — Ты, Лыткин? Заходи…

— С ружьем-то осторожно надо, Филимон Иванович. Оно, говорят, само иногда стреляет. Глянь-ка, как потолок изукрасил.

— Свой, — храбрился Филимон. — Хочу — стреляю, хочу — сажей мажу, хочу — побелю, — и тут же торопливо зашептал: — Не дали вчера авансу. Завтра занесу…

— А я, Филимон Иванович, не к тебе, — громко и степенно заговорил Лыткин. — Я к хозяйке твоей.

Марья Федоровна, переливавшая в пузырек оставшуюся водку, вопросительно посмотрела на него.

— Интересуюсь, как Петр Емельянович? — объяснил Лыткин.

— Чего сам к нему не зайдешь?

— Дело хотя и давнее, но говорить он со мной по своей слабости не стал. Или не схотел.

— Есть знать, почему не схотел.

— Есть. Не говорю, что нету — есть. Говорят, доктор приезжал?

— Приезжал. Вовремя, говорит, прихватили. Теперь отлежаться надо.

— Я так понимаю — с того свету ты его вытащила, Мария Федоровна. Молиться он на тебя должен.

— Он помолится, он помолится, — засуетился Филимон. — Вот он ей спасибо скажет! — показал кукиш. — Он как появился, слова ей не сказал. А она туда, а она сюда…

— Замолчишь ты, горе луковое? — повысила голос Марья Федоровна, и Филимон тихо уселся на стул.

— Уезжать ему надо отсюда, — неожиданно сказала она.

— Это как же? — явно заинтересовался Лыткин.

Филимон, наклонившись вперед, замер.

— Грудь у него теперь слабая. На юг надо, отогреваться. Месяцев на шесть. Чтобы зиму здешнюю и в глаза не видал.

— Правильно, значит, бабы сказывали… — пробормотал самому себе Лыткин. И тут же заговорил в полный голос: — Я ведь что к тебе-то шел, Мария Федоровна? Давай, значит, обсудим. Достатку у нашего председателя бывшего, сама знаешь, никакого. А на юг денежки требуются. И немалые. Дорога, питание соответственное, то, другое. Так?

— Говоришь-то так. Гнешь куда?

— А вот и слушай. Поскольку Петр Емельянович за всех в свое время… пострадал, зря, как выяснилось, пострадал, то должно ему общество помочь, как ты рассуждаешь?

— А что? — встрепенулся Филимон. — Надо этот вопрос на собрание поставить.

— Почешется твое собрание. Его пока соберут, мы на том свете окажемся. Я вот, Мария Федоровна, из своих… что мог… — Он полез в карман и выложил на стол довольно увесистую пачку денег. — Пусть зла не помнит, возьмет. А то и не говори… от кого…

— Подлость свою замазать хочешь? — выдавила наконец из себя Марья Федоровна. — От тебя ничего не возьму! — И вышла, хлопнув дверью.

Некоторое время Филимон и Лыткин сидели молча. Потом Лыткин поднялся и сгреб деньги.

— Раз так — сам пойду, — решил он.

— Так давай я отнесу, раз тебе всё равно, — сунулся было