Прусская нить - Денис Нивакшонов

бег, застыв в мареве, струившемся над выжженными полями. Воздух, густой и тяжкий, был наполнен не запахами, а их призраками — пылью подсохшей глины, гарью далёких пожарищ, сладковатым душком увядающей полыни. Дорога, по которой ползла убогая телега с единственным пассажиром, представляла собой не путь, а бесконечную, изрытую колеями рытвину, вздымавшую при каждом толчке колёс облака мелкого, едкого праха. Пыль эта висела вечным саваном, въедаясь в поры кожи, скрипя на зубах, застилая глаза слепой, бледно-жёлтой пеленой.

Фейерверкер Николаус Гептинг, сидел на жёсткой дощатой скамье под грубым брезентовым верхом, не столько спасавшим от палящего солнца, сколько собиравшим под собой весь сконденсированный зной дня. Горячий, спёртый воздух обволакивал его, как пар в бане. Он чувствовал, как пот, не находя выхода, растекается под грубым сукном мундира липкими, солёными дорожками. Тринадцать лет мирного быта не смогли стереть из мышечной памяти солдатскую выучку. Тело само собой приняло забытую, но родную позу — пассивного груза, который нужно лишь доставить из точки А в точку Б, отключив все лишние чувства. Эта солдатская анестезия вернулась мгновенно, как рефлекс, — застыв в своей отрешённости даже в этот испепеляющий зной.

Николаус смотрел на проплывающий мимо пейзаж, представший перед ним в новом, тревожном обличье. Земля казалась истощённой, нервной. Поля, с которых уже сняли скудный урожай, лежали голые, покрытые жёлтой, колючей стернёй. Деревни встречались, но жизнь из них, казалось, ушла. Война, ещё не грянувшая в полную силу, уже высосала из земли всё живое. Оставалось лишь это гнетущее, знойное безмолвие.

Пальцы нащупали пряжку ранца. Механически, почти не глядя, Николаус расстегнул её и заглянул внутрь. Всё лежало с той педантичной, выверенной до миллиметра аккуратностью: запасные портянки, туго свёрнутые в вощёную бумагу; маленький походный котелок; точильный брусок; кремень и огниво; мешочек с солью и сухарями. Но главными были инструменты: шомпол с манеркой, набор отвёрток, ключи для обслуживания орудийного лафета. Они лежали, сверкая смазанной сталью, — не просто железки, а продолжение его рук, его ремесла.

Он не позволял себе думать о доме. Мысленно возвёл вокруг памяти высокую, неприступную стену. Заглядывать за неё сейчас было смерти подобно. Вместо этого Николаус заставил мозг работать. Перебирал последние слухи, услышанные в Бреслау: король Фридрих упредил удар, его армия уже в Саксонии. Значит, ждёт марш на юг. До него доходили обрывочные разговоры из канцелярий, от проезжих офицеров — о новой, страшной силе на востоке, о русских. Говорили об их дикой стойкости, о том, что войны с ними не похожи на изящные кампании. Эта грозящая буря, чуялось ему, будет другой — большей, беспощадной, где математическая точность его расчётов столкнётся с неисчислимой, грубой массой.

Телега внезапно резко накренилась. Они выезжали из полосы чахлого леска. И вдали, над выжженной равниной, встали тёмные, зубчатые силуэты — крепость Нейссе. Но путь телеги лежал не к воротам, а в сторону огромного, вытоптанного поля у её подножия. Именно там, под сенью крепостных стен, раскинулся лагерь.

Это был хаос, порождённый спешкой. Парусиновые палатки были цвета дорожной пыли, обвисли, растянуты на кривых жердях. Воздух дрожал от зноя, смешивая запахи горячего сукна, конского навоза, немытого тела, дыма костров. Повсюду сновали люди усталой, шаркающей походкой. Солдаты в расстёгнутых мундирах, многие без гамаш, с голыми, запылёнными икрами. Маркитантки — часто жёны или вдовы солдат — с ожесточёнными лицами таскали вёдра. Офицеры в запылённых сюртуках продирались верхом сквозь толчею, покрикивая хриплыми голосами.

Сердце у Николауса неприятно сжалось. Он смотрел не на армию триумфатора. Он видел армию, которую в страшной спешке собирают с бору по сосенке. Это был огромный, измученный организм, больной ещё до начала битвы.

— Эй, солдат! Гептинг? — хриплый окрик заставил его вздрогнуть.

К телеге подошёл дежурный унтер-офицер с обветренным, красным от зноя лицом.

— Я.

— Слезай. Артиллерийская рота фон Борна — вон там, у тех каменных развалин, что к востоку от нижнего бастиона. Капитан ждёт.

Николаус спрыгнул в густую пыль, взвалил ранец на плечо. Он заставил себя идти, отмеряя ровный шаг, приучая тело к весу, к духоте, к едкой пыли. Шёл, и с каждым шагом скорлупа семьянина, мастера, трескалась и осыпалась. Из-под неё проступал контур фейерверкера.

Отыскав указанные развалины — фундамент старой кирхи, — он увидел артиллерийский бивак. Пушки, десять 12-фунтовых орудий, стояли ровным рядком. Но люди… Люди лежали в скудной тени, апатичные. Молодые, испуганные лица. И среди них — несколько знакомых, обветренных физиономий. Ветераны.

Один из таких силуэтов отделился от группы и пошёл навстречу. Крупный, грузный, в мундире с облезшими пуговицами.

— Чёрт возьми, — прохрипел он. — Николаус.

— Йохан. Выглядишь так, будто черви уже попробовали, но выплюнули.

Йохан был всё так же огромен, но его мощь обрюзгла. Лицо покрыла сеть прожилок. Но глаза глядели с прежней, медвежьей мудростью. Они обменялись крепким, коротким рукопожатием.

— Слух был, что тебя из мирной жизни выдернули.

— Да, пришли гости. А Фриц?

Йохан мотнул головой в сторону центра лагеря.

— Жив. Шумит. Старшим по обозу. Будет рад.

Они постояли молча. Война, мир, снова война.

— Как дети, — вдруг глухо сказал Йохан. — Что там племянник? Анна отпустила?

— Растут, — тихо отозвался Николаус. Иоганн скоро с меня ростом будет. — Как часть?

Йохан сплюнул в пыль, мрачно оглядев бивак.

— Часть? Сброд. Половина — зелёные щенки, из-под сохи. Другая половина — старые волки, но печень в шнапсе, а кости ноют. Порох сыреет, фитили прелые. Капитан фон Борн… стар. Болен. Дрожит, но держится. Тебя ждал.

В этот момент из палатки у каменной стены вышел офицер. Невысокий, сутулый, в чистом сюртуке капитана.

— Гептинг?

— Так точно, господин капитан. Фейерверкер Николаус Гептинг, прибыл в расположение.

— Отставить рапорт. Подойдите.

Николаус чётко подошёл, замер. Капитан смерил его взглядом.

— Вам известно, в каком состоянии рота?

— Внешне — неудовлетворительно, господин капитан.

— Внутренне — катастрофически. Вам передают вторую батарею. Четыре 12-фунтовых орудия. Расчёты укомплектованы на две трети. Опытных сержантов — двое. Остальные — крестьяне. Ваша задача: за неделю сделать из них подобие артиллеристов. Не гвардейцев. Просто людей, которые сунут фитиль в запал, а не в ухо соседу. Понятно?

— Понятно, господин капитан. Разрешите осмотреть материальную часть и людей?

— Осматривайте. Йохан, покажи ему всё. И, Гептинг… Вы здесь потому, что этим мальчишкам нужен кто-то, кто помнит, с какого конца пушку заряжать. Не подведите.

— Не подведу, господин капитан.

Капитан кивнул и, резко повернувшись, скрылся в палатке.

Йохан тяжело вздохнул.

— Ну, поехали.

Они пошли вдоль линии орудий. Николай осматривал всё: состояние лафетов, чистоту стволов. Потом подошли к людям. Молодые, испуганные лица.

— Встать! — скомандовал Йохан. — Командир батареи.