Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

фартуки. Наблюдение за другими правилами торговли тоже входило в обязанности полиции – меры и весы должны быть «заорлеными, прямыми (т. е. с клеймом, точными. – Е. А.)», а цены невысокими, неуказная торговля пресекалась, в праздник в лавках сидеть было запрещено. Крыши на палатках и шалашах надлежало делать из холстины, а не из рогож, запрещалось также продавать «нездорового какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские работали и «дегустаторами»: проверяли, нет ли в вине примесей воды или кваса[1000].

Рублем и плетью они выбивали из петербургских жителей скверную привычку выливать помои, сваливать «скаредный помет и мертвечину», строительный мусор перед домами, в реки или каналы. Дело это было для полиции непростое, хлопотное. Как известно, в регламенте Адмиралтейств-коллегий самой короткой, но, наверное, самой трудноисполнимой должностной инструкцией был регламент профоса, которому предписывалось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей вольного воздуха, заставлять чистить место преступления и пороть их морскими кошками – многохвостной плеткой. Добиться чистоты было трудно. Петровские указы с грустью и меланхолией констатировали как непреложный факт: «Многое скаредство и мертвечина валяется по улицам»[1001].

Как только раздавался «тревожный бой» барабана, горожанам следовало быть возле дома и ждать распоряжения начальства[1002]. Дело в том, что с 1719 г. городские власти активно реализовывали царский указ, чтобы «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей зделат шлахболы (шлагбаумы. – Е. А.) и при них быть от всех дворов ночному караулу». В своем указе 1719 г. об этом нововведении Девьер успокаивал жителей, волновавшихся, как бы их не переквалифицировали в будочников: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь»[1003]. Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого питья и товаров не продавали». Всего еженощно караулить ночную тишину должны были 1200 сторожей. Если же исходить из того, что в городе было 40 000 жителей, то на каждого выпадало одно дежурство в месяц. Но реально в начале 1720‑х гг. жители охранное дело саботировали и выставляли 171 караул в ночь – всего 342 человека, остальные караулы восполнялись военными[1004].

В городе практически действовал, по-современному говоря, постоянный комендантский час, обусловленный законами военного времени. Согласно регламенту Адмиралтейства, «ходить по улицам после десяти часов в летнее время, а в зимнее после осми часов… запрещено»[1005]. Этот регламент распространялся не только на военных, но и на всех горожан, и строго соблюдался. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были фонари, которых пропускать без задержания, но и меж до теми присматривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис подлых». Из «подлых» – простолюдинов – разрешалось с фонарем пропускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом «осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою и свидетельствовать, чьи то подлинно, и не имеетса у них какова к воровству оружия, и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного». Солдатам и матросам полагалось иметь при себе особые «билеты» от своих командиров – тогдашняя разновидность увольнительной. Естественно, наведение ночного порядка и тишины не обходилось без шума, драк и скандалов. В феврале 1720 г. пороли кошками шпажного мастера Василия Зернова, который был взят «у рогаток в неурочные часы бес фонаря и с караульщиком дрался и брать себя под караул не давался»[1006]. Точно так же поступали с теми, кто пытался выйти из города без «пропускного письма». Таких, как школьник Василий Рокотов, шедший без пропуска, «на заставе на Красном Кабачке», «брали под караул»[1007]. В целом порядок в Петербурге, по-видимому, был. Как говорил в 1731 г. академик Бильфингер, «я в течение 5-ти с половиной лет ни разу не слыхал, чтобы когонибудь ночью на улицах ограбили. И это я считаю за верх искусства русской полиции… Если кто-нибудь на улице или в доме вздумает на меня напасть, то я кричу „Караул!“, ближний сторож, услышав мой крик, ударяет в трещотку, которая у него в руке, и приближается к месту шума. То же делают все соседственные сторожа, которые, услыша трещотки, производят тот же звук и отправляются в направлении сигнала. Так смысл доходит в одно мгновение, подобно беглому огню до ближайшей казармы или гауптвахты, во второе мгновение все выходы улиц заперты, в третье мгновение виновник шума сидит на гауптвахте и ожидает наступления дня с твердой уверенностью в справедливом награждении. Теперь вы верите, что город безопасен!»[1008]

И все же лучше было не быть таким оптимистом, как академик Бильфингер, который жил во Францужеской слободе, и ночью не выходить из дома. Зимой одинокого ночного путника поджидали не столько убийцы и грабители, с которыми полиция боролась, сколько волки, целыми стаями – в 30–40 особей – вторгавшиеся в город и дерзко нападавшие на людей и скотину прямо на улицах и набережных. Как пишет иностранный путешественник, зимой голод толкает хищников на дерзкие нападения в черте города. Собаки – первые, кто подвергается нападению волков, их «уволакивают от дверей домов и со дворов. В 1714 г. в городе Петербурге волки, напав на часового перед Литейным двором, свалили его на землю. Другой солдат прибежал на помощь, но его тут же разорвали и сожрали»[1009].

Хозяева домов обязывались сразу же приносить в полицию ведомость о каждом человеке, который к ним приехал, будь то отходник или постоялец, которому негде было переночевать. Хозяин должен был извещать полицию и обо всех, кто уезжал из его дома. Нарушителя указа ждали кнут, каторга и конфискация имущества. Указом 20 июля 1718 г. предписывалось «всех гулящих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали, и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь, и ночью ходить, и не в указные часы шататься – таких хватать» и сдавать в полицию[1010]. Петр сам строго следил за состоянием улиц и порядком на них. Многие городские чиновники, от губернатора Меншикова, генерал-полицмейстера Девьера до последнего сторожа, заснувшего на посту, отведали его знаменитой дубинки.

Конечно, это не избавляло город от грабежей, краж и безобразий. Беглые прятались в городе и в его окрестностях. В 1721 г. был схвачен вор, беглый солдат Петр Федоров, который обворовал казенный амбар. Из допроса видно, что он «первую ночь начевал за рекою Большою Невою, близ Литейного двора, в пустом дворе… другую ночь – на Оптекарском острову, за торговыми барками, третью – в вольном доме на Сытном рынке у отставного урядника, у Савелия Григорьева». В ночь кражи «был он в поле за солдацкою Бахмеотовой слободою пьян и проснулся в полночь, и пошел по малой речке по берегу между Санктпетербургского и Аптекарского острову (т. е. по Карповке. – Е. А.), где нет караулов, и пришел к старому Казенному дому», после чего и влез в амбар[1011]. Как видим, передвигаться по ночному городу можно было и не натыкаясь на караулы.

Солдат Филипп Коровин был из таких же «шалунов», как Федоров. В феврале 1723 г. он снял с чердака сушившееся там белье лавочных сидельцев. Любопытен список снятых им вещей: «рубаха, двое портки, платок пестрой, четыре полотенца, три платка шапочных, пять галстухов, две повяски, две наволочки». А так как дело было в феврале, то, видно, бельевой вор так гремел заледенелыми портками и галстуками, что был замечен и снят с чердака разбуженными жильцами[1012]. В 1724 г. произошло вообще событие уникальное – обворовали самого царя. Из мыльни государя в Петергофе караульный солдат Василий Истомин и его 14-летний сообщник украли три занавески. Истомин был пойман и приговорен к смертной казни, замененной