Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

кнутом и каторгой[1013]. Видно, краж царского имущества опасались и раньше – в 1719 г. у кузнеца был заказан «большой железный замок в Летний дом Ее величества к казенной Ее величества», то есть к особой кладовке[1014].

Впрочем, и днем, как и теперь, со своих вещей глаз спускать было нельзя – украдут в один миг! Беглый солдат Федоров помянул на допросе, что жил в «вольном доме на Сытном рынке». Поблизости были многочисленные притоны, и вообще место имело славу московской Хитровки. Иностранный путешественник писал: «Если пройти далее мимо крепости, то подойдешь к татарскому рынку, расположенному против кронверка. Здесь можно частично просто на улице, на дороге, частично в двух рядах лавок купить дешево всевозможные товары, такие, как старое платье всевозможных национальностей, лапти, все сорта старого железа, нитки, старые веревки, деревянные седла… и тому подобные вещи. У этих лавок обычно находится большая часть продавцов, и толкотня бывает так велика, что тот, кто туда попадает, должен беречь свой кошелек, шпагу, также шляпу и парик или должен для лучшей безопасности держать все это в руках. Если бы некий гренадерский капитан гвардии (немец), а также некая дама были бы поосторожнее, то не пошли бы домой – первый без шляпы и парика, а вторая без ожерелья. Ибо с ними обоими случилась такая беда, что в один и тот же день, но у одного после другого и в разных местах рынка проезжающий на плохой татарской кляче всадник без всякого разрешения отнял эти украшения каждое особым движением. Затем он, под смех толпы, поблагодарил их, повернувшись к ним спиной и тут же с кратким приветствием предложил краденое в продажу и вслед за тем поехал своей дорогой»[1015].

25 февраля 1722 г. посадский Переславля-Залесского Федор Саврасов кричал «Караул!» и был приведен в полицию с каким-то прохожим. Саврасов показал, что торгует «в мясном ряду, в мазанке и сего февраля… купил он на рынке ящик – дал 6 алтын, и нес на свою квартиру, и как будет против Мытного двора, оной ящик, поставя на землю, стал мочитца, а приводной с ним человек, идучи дорогою и, нашед тот ящик, унес, и он, Саврасов, стал было у него тот ящик брать, и он стал ево (Саврасова. – Е. А.) бить, того ради он, Саврасов, кричал „Караул!“ и караульные салдаты взяли их и привели в гварнизон»[1016].

Отступление. Тут жили не только праведники и праведницы

Как известно, всякую армию в походе сопровождали толпы «прилипал»: маркитанты, мелкие торговцы, прачки, проститутки и прочая подозрительная публика. Всякие попытки полководцев избавиться от маркитантских повозок были обречены на провал – армия без них обойтись не могла: где еще можно было продать трофеи, купить вино или нужные солдату мелочи, прогулять в увольнении жалованье? Так, с самого начала в Петербурге селились люди, «помогавшие» солдатам и жителям легко избавиться от денег или вкусить запретных плодов. 19 августа 1721 г., по указу генерал-губернатора А. Д. Меншикова, полиция водила по улицам Петербурга арестанта – солдата Антипа Селезнева – для опознания мужчин и женщин, обвиненных им «в розглашении непристойных слов разных чинов людем». Сохранился «Реестр, кого солдат Селезнев опознал». «Языка» водили там, где он наслушался «непристойных слов», преимущественно по притонам и так называемым «вольным» домам. Протокол опознания и допросы жильцов и хозяев, по-видимому, составлялись на месте: «На дворе торгового иноземца Меэрта никого не опознал, и сказал он, Селезнев, что той бабы нет, а он, Меэрт, сказал, что, кроме тех людей, других никаких нет и такой бабы, про которую он, Селезнев, говорил, не бывало. На дворе торгового иноземца Вулфа опознал жену ево Магрету Дреянову. На дворе государева денщика Орлова, в котором живет иноземец Иван Рен, опознал чухонку Анну Степанову» [1017] . Список первых петербургских притонов длинен, как и список прегрешений Селезнева и ему подобных гуляк, находивших даже в городе, славившемся своим строгим полицейским режимом, места злачные, «вольные», полиции недоступные. Там играли в карты и зернь, как записано в указах, владельцы их «сами шинкуют и шинкарей держат, и торгуют всяким заповедным питьем». Кабаки были самыми оживленными местами развлечений простолюдинов. В одном из указов говорится о том, что можно было наблюдать не только в Петербурге, но и по всей стране: «А больше живут в кабаках и в торговых банях, на рынках и в харчевнях, и в вольных домах» [1018] . Речь идет о спившихся субъектах, которые пропили все и жили безвылазно в кабаках и банях, так как выйти на улицу им было не в чем. Во время переписей и облав они проходили по разряду «голые».

За 1721 г. сохранилось дело, живо передающее «проблемы» любителей хмельного. 27 февраля живописец Федор Григорьев и его ученик поймали и привели в полицию целовальника Григория Никитина. Оказывается, рано утром они шли на работу «на Гончарной двор для письма обрасцов и пришед к избе, где продажа винная, увидали целовальника… несет из Невы-реки в горшке воду с крупою и с тою водою они ево, целовальника, поймали», заподозрив, что тот разбавляет драгоценный напиток простой водой. Целовальник стоял на допросе на том, что не вино разбавлял, а «ходил на Неву-реку по воду для варения на пропитание себе каши, в котором горшке и крупы были» [1019] . Наличие крупы на дне горшка и решило дело в его пользу. Что было с непротрезвевшими с вечера живописцами, не знаю – наверное, выпороли плетью да выпустили.

Празднество, или Свалка у фонтана

На тему петербургских празднеств написано уже много работ. Из них следует, что с самого начала истории города в его жизни сложился целый набор праздников, как старых, традиционных (церковных), так и новых, светских, которыми отмечали, прежде всего, победы русского оружия, памятные даты из жизни царя и его семьей. В те времена впервые люди увидели «потешные зрелища» вроде маскарада, любителем которого был сам государь. При дворе, а также в домах знатных вельмож с 1718 г. регулярно устраивали ассамблеи, «заседания» Всепьянейшего собора, семантика которого остается в значительной степени неисследованной. Шутовство, как и в XVII в., процветало при петербургском дворе Петра.

Портрет на фоне города. Иван Балакирев, или «На дураке нет взыску»

Иван Балакирев стал самым знаменитым шутом русской истории много лет спустя после своей смерти в 1760 г., точнее через 70 лет, когда в 1830‑х гг. легендарные истории о нем были собраны кем-то в анонимную книжку «Анекдоты о шуте Балакиреве». Эта книжка об уморительных проделках и остроумии шута стала необыкновенно популярна в народе, и имя Балакирева знал каждый…

«Анекдоты» рисовали образ сидящего у ног царя Петра I умного шута в дурацком колпаке, который своими прибаутками и дурашливыми, якобы «не к месту», словами открывает властителю глаза, издевается над настоящими дураками и славит истину и справедливость. В жизни все было гораздо сложнее. Конечно, всем было ясно, что придворный шут, «дурак» – это не клинический дурак, а особого рода служащий, а если над ним и потешаются, то так же могут потешаться над любым подданным государя – будь на то царская воля! Кто-то из придворных, видя грустно стоявшего в сторонке шута, решил уколоть его и спросил: «Когда ты умрешь, дурак?» «Не знаю, – мрачно отвечал Балакирев, – но, вероятно, после тебя, потому что в списке дураков видел свою фамилию после твоей».

Петр I – великий реформатор – прошел через нашу историю окруженный не только талантливыми сподвижниками, но и пьяными, кривляющимися шутами. Из них многие принадлежали к родовитым, графским и даже княжеским фамилиям. Иван Алексеевич Балакирев вышел из столбовых дворян. В молодости он попал в армию, служил в Преображенском полку. Ловкий и умный преображенец был зачислен в штат придворных служителей. Мы не знаем, шутил ли он при первом императоре,