Чувство собственной ценности. Самоценность как путь к свободе, уверенности и поддержке - Вероника Хлебова

Я не обратила внимания на эти разговоры, подумав, что это просто способ развлечь публику. Но зато я заметила, как помрачнела дочь. После занятия она произнесла: «Больше я сюда не приду». Я поняла, что что-то случилось.

Сначала она злилась на инструктора – довольно долго. За неуместные советы, глупые вопросы и так далее. Я послушала, и, когда она выговорилась, спросила: «А что он как будто сделал? Что тебе показалось?»

Она отвечала, что мужчина обвинил ее в том, что она все еще не отделилась окончательно. В этот момент я поняла, что она сама себя обвиняет.

…Так происходит у многих. Нам кажется, что нас обвиняют другие люди. Однако в действительности мы сами себя виним. А чужие слова только являются триггером для самообвинения.

Какой у нас есть выбор? Мы можем продолжать не замечать Внутреннего Критика, считая, что другие люди являются причиной нашей боли. Но мы можем заметить свою боль, напряжение и задать себе вопрос: «А почему мы сами себе виним?»

…Я сказала дочери, что если бы она могла быть более самостоятельной, то она бы была. Также я заметила, что она тратит много энергии на это обвинение себя, а она (энергия) пригодилась бы при поиске вариантов, как можно стать более самостоятельной.

В конце разговора у нее снизилось напряжение. Она заметила, что ей стало легче. Мы обсудили то, что она хочет искать работу, но боится не успевать учиться и работать. Мы проговорили и эти ее страхи, легализовав право искать такую работу, которая могла бы не мешать учебе.

В итоге ее злость на инструктора испарилась, потому что она осознала, что дело было не в нем, а в непринятии себя и самообвинении.

Глава 6. Уязвимость и замороженные чувства

Почему мы боимся показать свою уязвимость?

Показать свое тело в танце, голос в пении, свое творчество – каким бы оно ни было (живопись, ручной труд, организаторские способности) – значит обратить на себя внимание. А оно может быть разным. Есть люди, которые не смогут порадоваться за нас; кто-то будет критиковать и даже осуждать.

Это уязвимость. Показав себя, мы рискуем пережить в конечном счете боль. Поэтому мы не заявляем о себе, не думаем о том, как можно выразить себя и – в широком смысле – зачем мы здесь. Мы даже согласимся на депрессию, лишь бы только не переживать боль. Депрессия появляется именно в результате подавления себя и своего потенциала и может доходить до клинических значений.

Всевозможные болезни часто берут свое начало во всевозможных подавленностях – чувств, нужд, желаний.

Быть уязвимой и незащищенной – разве можно так жить?

Мы уязвимы, когда открываемся. Например, я выкладываю на своем канале видео с танцами, ничего не приукрашивая, показывая, как я танцую по-настоящему, и это – открытость, а значит, я уязвима.

Когда вы демонстрируете настоящие чувства или свои подлинные желания, вы тоже уязвимы для критики, или замечаний, или осуждения. Это может быть больно, а может быть прекрасно, когда на уязвимость откликаются тепло.

Отклик непредсказуем и может быть токсичным. (Напомню, что токсичность связана с непризнанием комментирующего своих чувств и с тем, что он переложил ответственность за них, что делает послание токсичным.)

Зачем же тогда быть уязвимым(ой)? Какой в этом смысл?

В детстве мы не справляемся с токсичностью, поэтому мы закрываемся и начинаем считать уязвимость проблемой. Но во взрослом возрасте мы можем быть достаточно устойчивы, чтобы выдерживать и (или) проживать отсутствие открытости на нашу открытость.

Мы можем оставаться настоящими, потому что это важно для нас. Как я уже отмечала выше, открытость производит и другой эффект: часть людей открывается в ответ. Создается целительное, наполненное любовью и принятием пространство, которое невозможно прожить, будучи закрытыми и защищенными.

Что будет, если выбрать уязвимость? Есть ли гарантии безопасности?

Гарантий нет. Потому что выбор стоит не перед тем, будет ли больно или нет. И не перед тем, дадут тебе награду за смелость или нет. Выбор стоит такой: «Буду ли я сейчас собой или же привычно спрячусь под маску, от которой я тоже чувствую боль? Боль того, что я не бываю настоящим». И да, все равно будет больно, но боль перестает быть врагом. Она становится живым опытом, через который мы расширяемся.

Уязвимость – это не слабость. Быть уязвимой или уязвимым – значит жить без щитов и масок. Это смелость, а не беспомощность. Это когда ты открыт, чувствуешь тонко, любишь искренне – и не разрушаешься, если тебя не принимают.

Боль – это не проблема, если вы осознаете ее причину. Когда ты из зрелости, ты не стараешься убрать боль любой ценой. Ты говоришь: «Мне неприятно. Мне больно. Я живой(ая)» – и этим даешь себе разрешение быть настоящим(ей).

Сила заключается не в том, чтобы не чувствовать боль, а в том, чтобы ее выдерживать с достоинством. Не убегать, не делать вид, что все хорошо, а остаться с собой, с дрожью в теле, с уязвимостью – и быть собой несмотря ни на что.

Вот какой комментарий я получила под одним из своих роликов с танцами:

«Вероника, случилось удивительное, не могу с вами не поделиться. Вчера мне неприятно было смотреть ваши танцы: испытывала стыд и неловкость. Это был мой стыд, связанный с отношением к своему телу, к мужчинам. Я смотрела, как вы танцуете, и старалась почувствовать, понять, почему я чувствую то, что чувствую.

Сегодня смотрю ваши ролики с танцами, и этого уже нет. Появилось другое восприятие: интерес, легкость, желание подвигаться, мысль “Может мне тоже попробовать”».

Зачем мы блокируем спонтанность?

Спонтанность – это естественное движение жизни через нас. Ребенок не думает: «А нормально ли сейчас рассмеяться, прыгнуть, закричать, заплакать?» Он просто живет. Но очень рано мы учимся, что быть живыми не всегда безопасно.

Парадоксально, что блокировка спонтанности считается в обществе правильной. Ее называют «подготовкой к жизни в обществе». Однако на самом деле детей воспитывают в страхе и боли. Детей пугают отлучением от принятия – и они начинают бояться. Детей наказывают за спонтанность разными способами и причиняют им боль.

Потом мы, выросшие дети, всю жизнь защищаемся от боли тем, чтобы быть правильными и хорошими. И сами себя пугаем, чтобы не выйти за когда-то установленные рамки. Мы боимся быть неуместными. Когда-то нас останавливали: «не шуми», «не прыгай», «не вертись». И тогда мы получали сигнал: твоей естественности слишком много. Она нам не подходит. Ты должен измениться, стать другим.

Одна клиентка рассказывала мне о том, как ее муж раздражается на сына. Сердце ее разрывается, она пытается бороться с мужем, старается изменить его, пробует объяснить, что так поступать нельзя, что это насилие.

Муж на какое-то время отступает, чувствует вину, иногда даже извиняется. Но потом, когда мальчик снова что-то не хочет или делает по-своему, это вызывает у него вспышки ярости, он нападает, обзывает грубыми словами, даже может дать затрещину.

К слову, муж клиентки – иностранец. Проблема имеет массовый, общечеловеческий характер. Мы не так уж сильно отличаемся друг от друга. Если в детстве нас подавляли, мы реагируем одинаково.

Что же вызывает ярость отца? Это даже сложно объяснить. Он хочет, чтобы мальчик стоял, – сын бежит. Отец хочет, чтобы тот взял сумку на колени в электричке, – мальчик не хочет брать сумку. Отец хочет покоя – мальчик хочет жить.

Потом, после вспышки ярости, мать спрашивает: «Что ты взъелся?» И мужчина отвечает: «Я уже в пять лет слушался родителей и не перечил им!» Вот оно, объяснение. Звучит оно примерно так: «Меня подавили, и теперь я не могу ему простить, что он живой, что он живет».

И вот что примечательно. Когда-то у матери живость и активность ребенка вызывали такие же чувства жесткого непринятия. Однако постепенно, когда мы работали с ее детской травмой, она смягчалась. Все больше принимая себя, она